Фандом: Славянская мифология. Мы — нерождённые, нежеланные, потерянные дети. Там, где мы танцуем, не растёт трава.
Добавить в моё избранное
4 мин, 11 сек 18933
Когда первые весенние лучи начинают согревать мёрзлую землю, мавки просыпаются от долгого зимнего сна и начинают выбирать места для своих игрищ. Мы не помним своего прошлого. Мы лишь бесплотные тени, проклятые души, оставленные метаться между явью и навью. Мы — нерождённые, нежеланные, потерянные дети. Танцы — единственное, что у нас осталось. Там, где мы танцуем, не растёт трава.
Обычно люди не видят нас. Мы сливаемся с деревьями, с землёй и с травой. Мы растворяемся в озёрах и ручьях. У нас нет ни тени, ни отражения. И даже колосья не колышутся, когда мы порывисто несёмся по полям. Лишь в танцах мавки так неистовы, что их ступни становятся почти материальными. Трава сохнет и вспыхивает от прикосновений полупрозрачных ног, несущихся в непрерывном вихре хоровода. И только в этот момент люди могут увидеть нас без нашего на то желания. Случись им увидеть это, они уже не могут отвести глаз, заворожённые нашей магией. Вот только рассказать о нашем дивном танце они уже никому не смогут. Ноги несут их к нашему кругу. Ни стар ни млад не может устоять перед музыкой, под которую мы пляшем, ведь сами черти берут смычки в руки, чтобы вызвать безумное кружение мавок. Мы протягиваем к несчастному свои руки и увлекаем за собой в водоворот. До изнеможения, до потери пульса, пока сердце не разорвётся. Ещё одна бестелесная оболочка, зависшая между мирами.
У мавок есть светлая и тёмная стороны. Первая тянется к солнцу, пробуждает ото сна леса и поля, лёгким прикосновением покрывает поляны цветами. Но эта часть нас ничтожно мала и уменьшается с каждым годом, проведённым между явью и навью. Через семь лет от неё не остаётся ничего. Только эти первые семь лет мавку можно вырвать из цепких лап призрачного бытия, дав ей имя. Ведь у нас нет имён. Тёмная же часть нас чернее черна. Она сочится ненавистью к людям за то, что они обрекли нас на такое существование. Да не найдут пути в навь молодки, что извели нас из своей утробы горькими травами, покрытки, оставившие нас в лесу иль на избитой дороге умирать от голода и холода. Мы мстим человеческому роду, обратившись прекрасными девами и заманивая в свои сети самых красивых юношей, чтобы защекотать до смерти. Своими нежными, грустными песнями мы завлекаем и лишаем рассудка юные души, сердца которых отчаянно хотят любви.
Вечерело. Я сидела на мягком мху у ручья, полоскала ноги в ещё по-весеннему холодной воде и заплетала свои длинные волосы цвета льна в косу. Было тихо. Ветер едва колыхал молоденькие листочки. Птицы почти не перекликались, умостившись на ночь в своих гнёздах. Внезапно тишину прервали осторожные шаги. Из-за деревьев показалась девочка лет тринадцати-четырнадцати. Её худенькое, еще не сформировавшееся тело скрывала длинная полотняная сорочка. Босые ноги ступали по холодной вечерней росе. Она дрожала то ли от вечерней прохлады, то ли от страха, а может, и от того и от другого. Оглянувшись с опаской, будто боясь быть застигнутой на месте преступления, девушка подошла к ручью, достала из-под сорочки полотняный мешочек, висевший на шее на тесёмке, и вытащила из него сушёные лепестки. Маки и ромашки — на любовь, барвинок — на красоту, любисток и василёк — на верность, подмаренник связывает и усиливает заклятие. Она ступила в холодную воду, набрала полную пригоршню трав и отпустила её по течению, тихо, едва шевеля губами, произнося давно выученные на память слова:
Как нет моря без воды, пламя — без огня,
Пусть не будет на сем свете без меня тебя.
Как не мыслит вечный странник жизни без пути,
Так тебе меня желанней девы не найти.
Вы плывите, зелья-травы, за речной водой.
Где бы я ни находилась, милый, будь со мной.
Если бы у меня было сердце, оно бы сейчас замерло. Если бы я могла дышать, я бы сейчас задержала дыхание. Заговор на вечную любовь. Искушение было чересчур велико. Я затянула грустную, пронзительную песню. Девушка вздрогнула, повернулась и уставилась невидящим взглядом туда, где сидела я. Шаг, второй — она, зачарованная, шла на мой голос. Я ей пела о неразделённой любви и горечи предательства. Вела её через лес, а она не чувствовала израненных ног, не ощущала, как ветки бьют её по лицу, как колючки впиваются в кожу. Я пела ей об увядающей красоте. Мы шли к обрыву: я — почти привидение и она — девочка с растрёпанной косой, в сорочке, слишком большой для её тоненького, совсем ещё детского тела. Я пела ей о свободе от любовных мук и от земных оков:
Лишь шаг, и унесёт твои тревоги
Мой брат — весенний ветер.
Тебя ждут светлые дороги
В холодном лунном свете.
Тебя ласкать любовно будут
Лучи восхода. Знай,
Твои печали все уйдут,
Лишь сделай шаг за край.
Она вскинула руки, подняла на меня свои голубые, светящиеся доверием глаза, и шагнула с обрыва. Солнце приласкало последними лучами бездыханное тело и скрылось за горизонтом.
Обычно люди не видят нас. Мы сливаемся с деревьями, с землёй и с травой. Мы растворяемся в озёрах и ручьях. У нас нет ни тени, ни отражения. И даже колосья не колышутся, когда мы порывисто несёмся по полям. Лишь в танцах мавки так неистовы, что их ступни становятся почти материальными. Трава сохнет и вспыхивает от прикосновений полупрозрачных ног, несущихся в непрерывном вихре хоровода. И только в этот момент люди могут увидеть нас без нашего на то желания. Случись им увидеть это, они уже не могут отвести глаз, заворожённые нашей магией. Вот только рассказать о нашем дивном танце они уже никому не смогут. Ноги несут их к нашему кругу. Ни стар ни млад не может устоять перед музыкой, под которую мы пляшем, ведь сами черти берут смычки в руки, чтобы вызвать безумное кружение мавок. Мы протягиваем к несчастному свои руки и увлекаем за собой в водоворот. До изнеможения, до потери пульса, пока сердце не разорвётся. Ещё одна бестелесная оболочка, зависшая между мирами.
У мавок есть светлая и тёмная стороны. Первая тянется к солнцу, пробуждает ото сна леса и поля, лёгким прикосновением покрывает поляны цветами. Но эта часть нас ничтожно мала и уменьшается с каждым годом, проведённым между явью и навью. Через семь лет от неё не остаётся ничего. Только эти первые семь лет мавку можно вырвать из цепких лап призрачного бытия, дав ей имя. Ведь у нас нет имён. Тёмная же часть нас чернее черна. Она сочится ненавистью к людям за то, что они обрекли нас на такое существование. Да не найдут пути в навь молодки, что извели нас из своей утробы горькими травами, покрытки, оставившие нас в лесу иль на избитой дороге умирать от голода и холода. Мы мстим человеческому роду, обратившись прекрасными девами и заманивая в свои сети самых красивых юношей, чтобы защекотать до смерти. Своими нежными, грустными песнями мы завлекаем и лишаем рассудка юные души, сердца которых отчаянно хотят любви.
Вечерело. Я сидела на мягком мху у ручья, полоскала ноги в ещё по-весеннему холодной воде и заплетала свои длинные волосы цвета льна в косу. Было тихо. Ветер едва колыхал молоденькие листочки. Птицы почти не перекликались, умостившись на ночь в своих гнёздах. Внезапно тишину прервали осторожные шаги. Из-за деревьев показалась девочка лет тринадцати-четырнадцати. Её худенькое, еще не сформировавшееся тело скрывала длинная полотняная сорочка. Босые ноги ступали по холодной вечерней росе. Она дрожала то ли от вечерней прохлады, то ли от страха, а может, и от того и от другого. Оглянувшись с опаской, будто боясь быть застигнутой на месте преступления, девушка подошла к ручью, достала из-под сорочки полотняный мешочек, висевший на шее на тесёмке, и вытащила из него сушёные лепестки. Маки и ромашки — на любовь, барвинок — на красоту, любисток и василёк — на верность, подмаренник связывает и усиливает заклятие. Она ступила в холодную воду, набрала полную пригоршню трав и отпустила её по течению, тихо, едва шевеля губами, произнося давно выученные на память слова:
Как нет моря без воды, пламя — без огня,
Пусть не будет на сем свете без меня тебя.
Как не мыслит вечный странник жизни без пути,
Так тебе меня желанней девы не найти.
Вы плывите, зелья-травы, за речной водой.
Где бы я ни находилась, милый, будь со мной.
Если бы у меня было сердце, оно бы сейчас замерло. Если бы я могла дышать, я бы сейчас задержала дыхание. Заговор на вечную любовь. Искушение было чересчур велико. Я затянула грустную, пронзительную песню. Девушка вздрогнула, повернулась и уставилась невидящим взглядом туда, где сидела я. Шаг, второй — она, зачарованная, шла на мой голос. Я ей пела о неразделённой любви и горечи предательства. Вела её через лес, а она не чувствовала израненных ног, не ощущала, как ветки бьют её по лицу, как колючки впиваются в кожу. Я пела ей об увядающей красоте. Мы шли к обрыву: я — почти привидение и она — девочка с растрёпанной косой, в сорочке, слишком большой для её тоненького, совсем ещё детского тела. Я пела ей о свободе от любовных мук и от земных оков:
Лишь шаг, и унесёт твои тревоги
Мой брат — весенний ветер.
Тебя ждут светлые дороги
В холодном лунном свете.
Тебя ласкать любовно будут
Лучи восхода. Знай,
Твои печали все уйдут,
Лишь сделай шаг за край.
Она вскинула руки, подняла на меня свои голубые, светящиеся доверием глаза, и шагнула с обрыва. Солнце приласкало последними лучами бездыханное тело и скрылось за горизонтом.
Страница 1 из 2
