Фандом: Ориджиналы… А пока — пока я буду ждать тебя и носить тебе розы. Потому что тебе нужны только цветы. И память.
Добавить в моё избранное
5 мин, 9 сек 426
Тебе нужны только цветы, Лидия, такие же красивые, как и ты. Такие же свежие, такие же нежные, такие же скромные, какой ты была всю жизнь. Только цветы — море цветов, океан. Ты любила океан, правда? Я помню, как ты радовалась, когда Хосе пригласил нас к себе. Я помню, как ты в первый же день уехала, никому не сказав, на берег. Я помню, как мы испугались тогда, не найдя тебя в комнате.
Ты ведь сказала, что будешь перечитывать в тысячный, верно, раз «Отверженных». Помню, ты рассказывала, как впервые прочитала его — тогда маленький Лало чуть не изрезал все картинки. Я помню свои слова: «Он хотел вырезать розы». Ты ему не позволила портить книгу. Ты была любящей, но строгой сестрой, он мне сам так сказал. Вон он стоит — осунувшийся, побледневший, подурневший за эти два месяца.
Ты бы обязательно сказала ему надеть шляпу. Я знаю, что должен сказать это за тебя, но не могу. Скажи это сама, Лидия! Поднимись, встань — наплевать на прекрасный венок — и скажи ему, громко, четко, строго, как говорила мне, и ему, и Луи: «Застегнись! Что это за новости!»
Луи тоже здесь, да, Лидия… Все твои друзья здесь. Жаль, что нет детей — ты так их любила! — но они маленькие, им лучше не видеть то, что произойдет с минуты на минуту. Ты любила их одинаково, правда? Не выделяла никого, давала возможность им самим определиться с их отношением к тебе. Не возражала, если они не хотели с тобой разговаривать, да?
Помнишь, Лидия, как Марта приревновала меня к тебе? Эмилия стояла тогда красная, как рак, у двери, я хохотал, как помешанный, а ты… Ты молчала, Лидия, только улыбалась своей особенной улыбкой, которую никто никогда не мог понять и поймать. Ты слушала Марту, потом взяла ее за плечи, отвела к себе в комнату, и вы долго говорили о чем-то… А потом она вышла, подошла ко мне и крепко-крепко обняла.
Я думал, что ты рассказала, как мы познакомились, как подружились, как ты вошла в мою семью, как заменила Милли мать, как выхаживала ее и меня, когда в дом пришел долгий и мучительный грипп, как работала по ночам, когда тетушка Плинг не могла шить, как тянула на себе все, когда ушла моя мать, как взяла на себя почти все обязанности, когда мы лишились тетушки Плинг… Любой на твоем месте, Лидия, рассказал бы именно это.
Но сегодня, когда мы с Милли готовились уходить, Марта вдруг подошла ко мне и прошептала на ухо несколько слов. И я понял, что ты — не любой. Ты говорила с Мартой так, что она запомнила это надолго — пока она жива. Ты рассказала ей то, чего не рассказывала даже мне — тем более мне. А я этого просто не замечал, хотя оно было на поверхности.
Ты святая, Лидия. Ты вправду святая, потому что только святые способны забыть о собственной выгоде и броситься на помощь другому. Только сейчас я понял, как одинока была ты, как хотела, чтобы выслушали тебя… Но молчала, слушала других, помогала другим. Я не представляю, как можно существовать так.
Ты заставила себя забыть о сердце, когда разум сказал тебе, что лучше не поднимать определенные темы. Интересно, какие были причины? Ты боялась, что тебя не примет Эмилия? Она приняла тебя, когда ты впервые вошла в наш дом, когда впервые наклонилась над ее кроваткой. Ты боялась детей? Но ты была дл них бабушкой, родной, с самого младенчества нянчилась с ними больше, чем я и Милли вместе взятые! Жаль, что я уже не узнаю, что толкнуло тебя на подобное самоотречение…
Ты видишь Лало? Он кладет тебе цветы. Я очень плохо вижу отчего-то и не могу разобрать, что он принес. Но я не сомневаюсь — это твои любимые. Ведь ты любила все живое, все, что росло, летало и прыгало, — всему ты радовалась, на все находила время. Иногда мне казалось, что ты способна управлять временем — я бы не успел и половины того, что ты сделала.
Подходит Луи. Ты не раз рассказывала мне, как вы познакомились — случайно, на улице, когда ты пела какую-то песенку… Сколько я слышал эту историю, но удивлению нет и не будет границ: как повезло нам, что вы встретились! Я ведь помню, как ты пришла в театр — маленькая, белая от страха, сопровождаемая верным импресарио. Импресарио певицы без образования! Все хохотали за кулисами, когда ты уходила, потому что ты не умела читать ноты, потому что не считала такты, потому что не вступала когда надо, потому что из-за тебя репетиции были медленны, как черепахи…
А потом, после премьеры, засмеялась ты. Нет, конечно, не засмеялась — в тебе не было никогда злорадства, но все насмешники остались с носом. Как же я радовался твоему успеху! Ты помнишь, как дрожал мой голос, когда я допевал последнюю ноту? Мне стоило больших трудов сдержаться и не завалить собственную роль.
Маленькая, бесконечно добрая певица с белыми шрамами! Как же мы были счастливы! Как весело мы проводили время! Как радовался я, просыпаясь по ночам! Ты жила в моем доме, ты воспитывала мою дочь, ты была мне другом! Как же я радовался! Я радовался и после, когда ты приходила ко мне в клинику, приносила что-то незатейливое.
Ты ведь сказала, что будешь перечитывать в тысячный, верно, раз «Отверженных». Помню, ты рассказывала, как впервые прочитала его — тогда маленький Лало чуть не изрезал все картинки. Я помню свои слова: «Он хотел вырезать розы». Ты ему не позволила портить книгу. Ты была любящей, но строгой сестрой, он мне сам так сказал. Вон он стоит — осунувшийся, побледневший, подурневший за эти два месяца.
Ты бы обязательно сказала ему надеть шляпу. Я знаю, что должен сказать это за тебя, но не могу. Скажи это сама, Лидия! Поднимись, встань — наплевать на прекрасный венок — и скажи ему, громко, четко, строго, как говорила мне, и ему, и Луи: «Застегнись! Что это за новости!»
Луи тоже здесь, да, Лидия… Все твои друзья здесь. Жаль, что нет детей — ты так их любила! — но они маленькие, им лучше не видеть то, что произойдет с минуты на минуту. Ты любила их одинаково, правда? Не выделяла никого, давала возможность им самим определиться с их отношением к тебе. Не возражала, если они не хотели с тобой разговаривать, да?
Помнишь, Лидия, как Марта приревновала меня к тебе? Эмилия стояла тогда красная, как рак, у двери, я хохотал, как помешанный, а ты… Ты молчала, Лидия, только улыбалась своей особенной улыбкой, которую никто никогда не мог понять и поймать. Ты слушала Марту, потом взяла ее за плечи, отвела к себе в комнату, и вы долго говорили о чем-то… А потом она вышла, подошла ко мне и крепко-крепко обняла.
Я думал, что ты рассказала, как мы познакомились, как подружились, как ты вошла в мою семью, как заменила Милли мать, как выхаживала ее и меня, когда в дом пришел долгий и мучительный грипп, как работала по ночам, когда тетушка Плинг не могла шить, как тянула на себе все, когда ушла моя мать, как взяла на себя почти все обязанности, когда мы лишились тетушки Плинг… Любой на твоем месте, Лидия, рассказал бы именно это.
Но сегодня, когда мы с Милли готовились уходить, Марта вдруг подошла ко мне и прошептала на ухо несколько слов. И я понял, что ты — не любой. Ты говорила с Мартой так, что она запомнила это надолго — пока она жива. Ты рассказала ей то, чего не рассказывала даже мне — тем более мне. А я этого просто не замечал, хотя оно было на поверхности.
Ты святая, Лидия. Ты вправду святая, потому что только святые способны забыть о собственной выгоде и броситься на помощь другому. Только сейчас я понял, как одинока была ты, как хотела, чтобы выслушали тебя… Но молчала, слушала других, помогала другим. Я не представляю, как можно существовать так.
Ты заставила себя забыть о сердце, когда разум сказал тебе, что лучше не поднимать определенные темы. Интересно, какие были причины? Ты боялась, что тебя не примет Эмилия? Она приняла тебя, когда ты впервые вошла в наш дом, когда впервые наклонилась над ее кроваткой. Ты боялась детей? Но ты была дл них бабушкой, родной, с самого младенчества нянчилась с ними больше, чем я и Милли вместе взятые! Жаль, что я уже не узнаю, что толкнуло тебя на подобное самоотречение…
Ты видишь Лало? Он кладет тебе цветы. Я очень плохо вижу отчего-то и не могу разобрать, что он принес. Но я не сомневаюсь — это твои любимые. Ведь ты любила все живое, все, что росло, летало и прыгало, — всему ты радовалась, на все находила время. Иногда мне казалось, что ты способна управлять временем — я бы не успел и половины того, что ты сделала.
Подходит Луи. Ты не раз рассказывала мне, как вы познакомились — случайно, на улице, когда ты пела какую-то песенку… Сколько я слышал эту историю, но удивлению нет и не будет границ: как повезло нам, что вы встретились! Я ведь помню, как ты пришла в театр — маленькая, белая от страха, сопровождаемая верным импресарио. Импресарио певицы без образования! Все хохотали за кулисами, когда ты уходила, потому что ты не умела читать ноты, потому что не считала такты, потому что не вступала когда надо, потому что из-за тебя репетиции были медленны, как черепахи…
А потом, после премьеры, засмеялась ты. Нет, конечно, не засмеялась — в тебе не было никогда злорадства, но все насмешники остались с носом. Как же я радовался твоему успеху! Ты помнишь, как дрожал мой голос, когда я допевал последнюю ноту? Мне стоило больших трудов сдержаться и не завалить собственную роль.
Маленькая, бесконечно добрая певица с белыми шрамами! Как же мы были счастливы! Как весело мы проводили время! Как радовался я, просыпаясь по ночам! Ты жила в моем доме, ты воспитывала мою дочь, ты была мне другом! Как же я радовался! Я радовался и после, когда ты приходила ко мне в клинику, приносила что-то незатейливое.
Страница 1 из 2
