Фандом: Гарри Поттер. Джеймс Поттер влюбился в Лили Эванс. Нет, никакого Хогсмида!
Добавить в моё избранное
2 мин, 58 сек 18381
Образ, являвшийся Джеймсу во сне, приобрел определенные черты в апреле тысяча девятьсот семьдесят пятого года.
До этого момента Джеймс представлял только грудастых маггл, фотографии которых года два назад притащил в общую спальню весьма сконфуженный Сириус. Тогда внезапно выяснилось, что пятна на простынях — это не то, что следует тщательно скрывать от друзей, а вполне нормальная и закономерная вещь. По крайней мере, так утверждал Ремус, совершенно не смущаясь зачастивших в спальню эльфов со сменами постельного белья. Ремусу в этих делах верить было можно — его мать была подлинной магглой, а магглы, как говорили, в вопросах, связанных с «такими вещами» были куда как просвещенней.
Разбираться с «такими вещами» Джеймс научился быстро и самостоятельно, а легкий способ подсказал ему Сириус, развесивший все тех же маггл в своей комнате:«Ты понял, зачем, да?». Миссис Блэк, верная традициям и собственным представлениям о чистоте нравов, попыталась «позорные картинки» убрать. Свой взнос в семейный кризис внесла Беллатрикс, которую взбесили не груди, а факт, что груди принадлежали«грязным магглам». Вопли в доме на площади Гриммо в тот день продолжались долго, пока Орион Блэк не прекратил дамскую истерику объяснением, понятным любому человеку мужского пола.
— Если вас так раздражают магглы, найдите мальчику голых ведьм! Мужчина любит глазами!
Джеймс весь скандал просидел только что не под письменным столом, а потом, когда ободренный отцовской поддержкой Сириус свалил в ванную, расположился на кровати и испробовал все по-новому. Но стоило ему сосредоточиться, как заявился Сириус и предсказуемо разорался. Джеймс кое-как оттер следы преступления и на крики приятеля внимания не обратил.
Но неподвижные магглы были совсем не то, что Эванс.
Эванс… это была, конечно, совсем не Лили Эванс, а кто-то, кого Джеймс только себе вообразил, но результат все равно был отчетливо заметен, а Джеймс понял, что он влюбился.
На первом же в тот день уроке он поймал себя на том, что таращится на предмет своей страсти. МакГонагалл объясняла сложный материал, но Джеймсу было не до Трансфигурации.
— Перестань на нее так пялиться, — толкнул его Сириус. — Посмотри на свое лицо.
Джеймс скривился. Его гораздо больше волновало не лицо, а тот беспокойный орган, который, к счастью, никто под столом не видел.
За неделю уроки стали сложнее: уединяться то и дело Джеймс не мог, а дискомфорт давал о себе знать. От злости Джеймс как-то окликнул Снейпа — немытый зануда таскался с Эванс постоянно, и что они там делали наедине, не хотелось даже представлять — и, как только тот повернул свою сальную голову, подвесил его вверх ногами. Удивительно, но на застиранных трусах Снейпа было подсохшее пятно. Джеймс это запомнил.
Эванс совсем лишила его покоя. Она приходила во сне, давно вытеснив постоялиц спальни Сириуса, и лишала разума, превращала в один сплошной натянутый нерв, а потом приносила свободу. Джеймс полюбил сны и возненавидел белый день.
Почему это была именно Эванс, Джеймс не знал. Он пытался ответить на этот вопрос, закрываясь в кабинке туалета, но тут же являлось рыжее пламя и ревниво занимало все мысли.
Джеймс понимал, что фантазии и сны — далеко не реальность. До реальности было несколько жарких, мучительных, изматывающих лет и много, много бесконечно одиноких ночей.
В реальности Эванс, Лили, тогда уже Поттер, тоже оказалась другой. Возбужденной, несмелой, немного испуганной, неумело страстной.
И до этой невозможной реальности были ссоры с друзьями, ссоры с Эванс, экзамены, Снейп, едва не попавший к Люпину в пасть, разъяренная МакГонагалл, недовольный Дамблдор, испуганный разоблачением Люпин и смутная слава героя. Как о том, что случилось, узнала Эванс, осталось тайной навсегда.
Джеймс никогда не спрашивал ее об этом, равно как и не открыл правду на ее наивный и такой девчоночий вопрос:
— А когда ты понял, что в меня влюбился?
— Давно и сразу, — ответил Джеймс. — И знаешь, с тех пор я думал о тебе каждую секунду.
До этого момента Джеймс представлял только грудастых маггл, фотографии которых года два назад притащил в общую спальню весьма сконфуженный Сириус. Тогда внезапно выяснилось, что пятна на простынях — это не то, что следует тщательно скрывать от друзей, а вполне нормальная и закономерная вещь. По крайней мере, так утверждал Ремус, совершенно не смущаясь зачастивших в спальню эльфов со сменами постельного белья. Ремусу в этих делах верить было можно — его мать была подлинной магглой, а магглы, как говорили, в вопросах, связанных с «такими вещами» были куда как просвещенней.
Разбираться с «такими вещами» Джеймс научился быстро и самостоятельно, а легкий способ подсказал ему Сириус, развесивший все тех же маггл в своей комнате:«Ты понял, зачем, да?». Миссис Блэк, верная традициям и собственным представлениям о чистоте нравов, попыталась «позорные картинки» убрать. Свой взнос в семейный кризис внесла Беллатрикс, которую взбесили не груди, а факт, что груди принадлежали«грязным магглам». Вопли в доме на площади Гриммо в тот день продолжались долго, пока Орион Блэк не прекратил дамскую истерику объяснением, понятным любому человеку мужского пола.
— Если вас так раздражают магглы, найдите мальчику голых ведьм! Мужчина любит глазами!
Джеймс весь скандал просидел только что не под письменным столом, а потом, когда ободренный отцовской поддержкой Сириус свалил в ванную, расположился на кровати и испробовал все по-новому. Но стоило ему сосредоточиться, как заявился Сириус и предсказуемо разорался. Джеймс кое-как оттер следы преступления и на крики приятеля внимания не обратил.
Но неподвижные магглы были совсем не то, что Эванс.
Эванс… это была, конечно, совсем не Лили Эванс, а кто-то, кого Джеймс только себе вообразил, но результат все равно был отчетливо заметен, а Джеймс понял, что он влюбился.
На первом же в тот день уроке он поймал себя на том, что таращится на предмет своей страсти. МакГонагалл объясняла сложный материал, но Джеймсу было не до Трансфигурации.
— Перестань на нее так пялиться, — толкнул его Сириус. — Посмотри на свое лицо.
Джеймс скривился. Его гораздо больше волновало не лицо, а тот беспокойный орган, который, к счастью, никто под столом не видел.
За неделю уроки стали сложнее: уединяться то и дело Джеймс не мог, а дискомфорт давал о себе знать. От злости Джеймс как-то окликнул Снейпа — немытый зануда таскался с Эванс постоянно, и что они там делали наедине, не хотелось даже представлять — и, как только тот повернул свою сальную голову, подвесил его вверх ногами. Удивительно, но на застиранных трусах Снейпа было подсохшее пятно. Джеймс это запомнил.
Эванс совсем лишила его покоя. Она приходила во сне, давно вытеснив постоялиц спальни Сириуса, и лишала разума, превращала в один сплошной натянутый нерв, а потом приносила свободу. Джеймс полюбил сны и возненавидел белый день.
Почему это была именно Эванс, Джеймс не знал. Он пытался ответить на этот вопрос, закрываясь в кабинке туалета, но тут же являлось рыжее пламя и ревниво занимало все мысли.
Джеймс понимал, что фантазии и сны — далеко не реальность. До реальности было несколько жарких, мучительных, изматывающих лет и много, много бесконечно одиноких ночей.
В реальности Эванс, Лили, тогда уже Поттер, тоже оказалась другой. Возбужденной, несмелой, немного испуганной, неумело страстной.
И до этой невозможной реальности были ссоры с друзьями, ссоры с Эванс, экзамены, Снейп, едва не попавший к Люпину в пасть, разъяренная МакГонагалл, недовольный Дамблдор, испуганный разоблачением Люпин и смутная слава героя. Как о том, что случилось, узнала Эванс, осталось тайной навсегда.
Джеймс никогда не спрашивал ее об этом, равно как и не открыл правду на ее наивный и такой девчоночий вопрос:
— А когда ты понял, что в меня влюбился?
— Давно и сразу, — ответил Джеймс. — И знаешь, с тех пор я думал о тебе каждую секунду.
