Фандом: Гарри Поттер. Два человека, не поверившие когда-то друг другу и сами себе. Оба — вне закона, вне людей, вне правды. Проверка на прочность — признание перед самим собой.
Добавить в моё избранное
7 мин, 51 сек 19584
Шотландия. 25.12.1993 00.05
Нет, не так.
Лес был искренним и верным другом, узнавшим и признавшим, поверившим, принявшим и приютившим. Он лишь устало вздохнул, покачал седыми кронами и заботливо укрыл в своей глуши.
Лес был единственным, кто не поверил слухам, без суда превратившимся в пожизненный приговор.
Тысячу раз я думал, насколько я вообще мог думать в Азкабане — неужели я заслужил? За свои безрассудство и глупость — бесспорно, за самомнение, самонадеянность. Я даже не спорил и только перестал завидовать тем, кто не выдерживал в скользких соленых каменных стенах.
То, что я был жив в этом аду, тоже было за что-то расплатой.
И тысячу раз я думал…
Нет, Блэк, не ври сам себе.
Лес был синий и белый — сине-белой была круглая луна, небо, снег, призрачная дымка-вуаль, пахнущая забытым волшебством и чужим праздником. Два беспримесных цвета, расчерченные в беспорядке линиями деревьев и ветвей. Лес успокаивал, убаюкивал, обещал защитить.
Лес спрашивал: что случилось за эти шестнадцать лет?
Дороже всего человеческая глупость. За нее непомерно высокая плата — жизнь. Две жизни — бесстыдство того или той, кто, как считается, властвует над нами. Магглы называют эту сущность «богом», «судьбой», «фатумом»… всегда ненавидел Прорицания. Бессмысленный предмет.
Лес улыбался и гладил свалявшуюся, грязную шерсть, а луна подбиралась ближе — нечасто ей приходилось слышать не плач несчастливо влюбленных, а исповедь беглеца.
Именно глупость была причиной, что каждый по ту сторону Азкабана поверил в мою вину. И не так уж они ошибались — глупо было посвящать в тайну Хранителя лишних людей, глупо было гоняться за гнусной крысой Петтигрю, глупо было пытаться его схватить.
Три ошибки — три жизни. Но какая из них столь непростительна, что я до сих пор еще жив?
Раньше зима всегда казалась кусачей, теперь, после множества лет посреди холодного моря, даже едкая стужа была незаметна, если не дули ветра.
Глупость, которую все посчитали истиной. Глупость — предательство, не требовавшее никаких мотивов, убийство как акт отчаяния, истерика как… а черт его знает, как что.
В иссиня-белой дымке снежинки, чистые, невесомые, падали на землю, сливаясь с бессчетными сестрами, опускались на черную шерсть и не таяли.
Может, я все-таки умер?
Наверное, узнав, все укоризненно покачали головами. Да, люди делают еще и не такое. И смысл копаться в причинах, когда есть одно объяснение — «Вот же дурак!»
Лес застенчиво намекал, что в ответ на приют ждет откровенности.
Все равно никого — только я, он и луна. А луна, как и лес, прекрасно умеет хранить секреты.
Но мне совершенно нечего им рассказать.
Ремус исчез, никому ничего не сказав. Где он был, что он делал — никто не знал. Самым странным было то, что случалось это не впервые.
Дамблдор отвечал, что ему ничего не известно.
Мы не говорили об этом вслух — просто просчитывали все варианты. Джеймс не верил тому, кто лишь оплакивал павших в неравном бою. Джеймс…
Луне стало зябко, она закуталась в прозрачные облака, но продолжала внимательно слушать.
… Джеймс не верил Дамблдору, а я говорил, что, возможно, не время, что не нам с нашим опытом вмешиваться в планы Ордена. Джеймс говорил — единожды солгав, а я возражал — это еще не доказательство.
Мы оба одновременно и были правы, и ошибались.
Стало так тихо, что собственное сердце, еще неизвестно как бившееся, равномерно отсчитывало время, и оно текло с неба, как снег, как лунный свет, и сквозь закрытые веки было видно сияние, а ночь укрывала девственным белым пледом.
Дамблдор мог, конечно же, все знать. Даже нет — знал, бесспорно, все знал. Все, кроме…
Маленькая белая сова, летевшая с почтой, села на ветку, уставилась круглыми глазами. Лес предупредил ее о молчании, о том, что она должна сохранить в тайне все, что услышит. Сова подумала немного, взмахнула крыльями и полетела по своим совиным делам.
Она и так передавала слишком много тайн.
… Кроме того, что Хранитель — я.
Говорить самому себе правду — то еще испытание. Но зато это плата за боль — осознание, что глупость не только твоя.
Луна удивленно прищурилась, лес завороженно подался вперед.
Дамблдор знал лишь о намерении Джеймса сделать меня Хранителем. Но он не проверил: а так ли это на самом деле.
Наши ошибки — всего лишь повторенные нами ошибки наших учителей. Вот и все.
Лес задумчиво покивал, соглашаясь, и вопросительно взглянул на луну.
-1-. Сто пятьдесят четвертый день побега
Лес был опасным, чужим и живым. Он притаился, на короткое время отвлекся от преследования и проверки на прочность — царила мертвая тишина, ветки не трещали от безжалостного мороза, и только изредка уставшее дерево сбрасывало снежные шапки с ветвей.Нет, не так.
Лес был искренним и верным другом, узнавшим и признавшим, поверившим, принявшим и приютившим. Он лишь устало вздохнул, покачал седыми кронами и заботливо укрыл в своей глуши.
Лес был единственным, кто не поверил слухам, без суда превратившимся в пожизненный приговор.
Тысячу раз я думал, насколько я вообще мог думать в Азкабане — неужели я заслужил? За свои безрассудство и глупость — бесспорно, за самомнение, самонадеянность. Я даже не спорил и только перестал завидовать тем, кто не выдерживал в скользких соленых каменных стенах.
То, что я был жив в этом аду, тоже было за что-то расплатой.
И тысячу раз я думал…
Нет, Блэк, не ври сам себе.
Лес был синий и белый — сине-белой была круглая луна, небо, снег, призрачная дымка-вуаль, пахнущая забытым волшебством и чужим праздником. Два беспримесных цвета, расчерченные в беспорядке линиями деревьев и ветвей. Лес успокаивал, убаюкивал, обещал защитить.
Лес спрашивал: что случилось за эти шестнадцать лет?
Дороже всего человеческая глупость. За нее непомерно высокая плата — жизнь. Две жизни — бесстыдство того или той, кто, как считается, властвует над нами. Магглы называют эту сущность «богом», «судьбой», «фатумом»… всегда ненавидел Прорицания. Бессмысленный предмет.
Лес улыбался и гладил свалявшуюся, грязную шерсть, а луна подбиралась ближе — нечасто ей приходилось слышать не плач несчастливо влюбленных, а исповедь беглеца.
Именно глупость была причиной, что каждый по ту сторону Азкабана поверил в мою вину. И не так уж они ошибались — глупо было посвящать в тайну Хранителя лишних людей, глупо было гоняться за гнусной крысой Петтигрю, глупо было пытаться его схватить.
Три ошибки — три жизни. Но какая из них столь непростительна, что я до сих пор еще жив?
Раньше зима всегда казалась кусачей, теперь, после множества лет посреди холодного моря, даже едкая стужа была незаметна, если не дули ветра.
Глупость, которую все посчитали истиной. Глупость — предательство, не требовавшее никаких мотивов, убийство как акт отчаяния, истерика как… а черт его знает, как что.
В иссиня-белой дымке снежинки, чистые, невесомые, падали на землю, сливаясь с бессчетными сестрами, опускались на черную шерсть и не таяли.
Может, я все-таки умер?
Наверное, узнав, все укоризненно покачали головами. Да, люди делают еще и не такое. И смысл копаться в причинах, когда есть одно объяснение — «Вот же дурак!»
Лес застенчиво намекал, что в ответ на приют ждет откровенности.
Все равно никого — только я, он и луна. А луна, как и лес, прекрасно умеет хранить секреты.
Но мне совершенно нечего им рассказать.
Ремус исчез, никому ничего не сказав. Где он был, что он делал — никто не знал. Самым странным было то, что случалось это не впервые.
Дамблдор отвечал, что ему ничего не известно.
Мы не говорили об этом вслух — просто просчитывали все варианты. Джеймс не верил тому, кто лишь оплакивал павших в неравном бою. Джеймс…
Луне стало зябко, она закуталась в прозрачные облака, но продолжала внимательно слушать.
… Джеймс не верил Дамблдору, а я говорил, что, возможно, не время, что не нам с нашим опытом вмешиваться в планы Ордена. Джеймс говорил — единожды солгав, а я возражал — это еще не доказательство.
Мы оба одновременно и были правы, и ошибались.
Стало так тихо, что собственное сердце, еще неизвестно как бившееся, равномерно отсчитывало время, и оно текло с неба, как снег, как лунный свет, и сквозь закрытые веки было видно сияние, а ночь укрывала девственным белым пледом.
Дамблдор мог, конечно же, все знать. Даже нет — знал, бесспорно, все знал. Все, кроме…
Маленькая белая сова, летевшая с почтой, села на ветку, уставилась круглыми глазами. Лес предупредил ее о молчании, о том, что она должна сохранить в тайне все, что услышит. Сова подумала немного, взмахнула крыльями и полетела по своим совиным делам.
Она и так передавала слишком много тайн.
… Кроме того, что Хранитель — я.
Говорить самому себе правду — то еще испытание. Но зато это плата за боль — осознание, что глупость не только твоя.
Луна удивленно прищурилась, лес завороженно подался вперед.
Дамблдор знал лишь о намерении Джеймса сделать меня Хранителем. Но он не проверил: а так ли это на самом деле.
Наши ошибки — всего лишь повторенные нами ошибки наших учителей. Вот и все.
Лес задумчиво покивал, соглашаясь, и вопросительно взглянул на луну.
Страница 1 из 3
