Фандом: Гарри Поттер. Два человека, не поверившие когда-то друг другу и сами себе. Оба — вне закона, вне людей, вне правды. Проверка на прочность — признание перед самим собой.
Добавить в моё избранное
7 мин, 51 сек 19585
Та еще глубже ушла в облака, вздыхая, приглушая сияние, уступая первенство, и в небе, сначала незримая, потом становясь все ярче и ярче, разгоралась рождественская звезда.
Невозможно было не научиться считать, со страхом ожидая каждое полнолуние. Считать до тридцати — это слишком, это большой для лунного цикла срок, но так хотелось выпросить себе хотя бы один лишний день у неумолимого проклятья.
Ликантропное зелье стоило целое состояние, но руководство школы совершенно не заботил этот факт.
У магглов есть похожие средства, их дают неизлечимо больным, чтобы облегчить муки. Эти средства под строжайшим запретом — если выпить их слишком много, то можно и умереть.
Когда-то это было несбыточной мечтой.
Не запретные маггловские средства, а не менее запретная смерть.
Смерть была желанной три раза. Сначала весь мир утонул в крови и скорчился в необъяснимой боли. Потом, совсем через короткое время, кровь исчезла, но боль стала еще необъяснимей и еще страшней, а самым ужасным оказалась жажда. Она появилась изнутри и была гораздо сильнее разума и воли. Жажду пришлось запереть — ненадолго, на одну только ночь, — в клетке, как зверя.
То, что жажда и есть зверь, стало понятно не сразу. Это объяснилось, потому что родители стыдливо опускали взгляды и отворачивались. Потому что надо быть заново учиться жить — в одиночестве, в страхе, в стыде.
И надо было учиться считать до тридцати. Что-то странным образом изменилось, и изменилось бесповоротно.
И это было первое желание умереть.
Человек ко многому привыкает, а оборотень вынужден привыкать. Жизнь иногда поворачивается красивым, циничным лицом и тут же снимает с него эту маску. Спорить и ужасаться бессмысленно.
Но некоторые до самой смерти видят красивое, лощеное вранье.
В старом замке все оставалось неизменным. Каждый камень здесь был само волшебство. Удивительный мир, невидимое, несуществующее, реальное, осязаемое, полное загадок и магии место, дом, в котором заново рождался каждый волшебник, и каждое колдовство впервые подчинялось воле и становилось ее воплощением.
Замок принял тайну, разделил ее со странным, жестоким деревом, поведал лесу, весьма недовольному этим, и над ними только заливисто посмеялась луна. Там, в своей вышине, она была недосягаема, оттуда она грозила однажды заявить, как она сильна.
Тайна долго такой не осталась. В отличие от друзей.
Друзей подарил древний замок, будто волшебный мир просил за что-то прощения. Друзья остались и сделали невозможное. Незаконное. И опасное.
И это было второе желание умереть.
От сознания собственной ничтожности, от того, что самые близкие люди, самые дорогие, самые нужные не придумали ничего лучше, чем нарушить бессмысленный, но жестокий закон.
Потом, спустя много дней, разделенных ночами наедине с бесстыдной развратницей, проще стало думать иначе.
Сделать подобное можно только от чистого сердца. Пойти на безумный риск можно только ради того, кто по-настоящему важен.
И стоило ли удивляться, что как только представился шанс подарить жизнь тому, кто легко и уверенно открыл перед изгоем волшебные двери, скрыл ущербность прокаженного, объяснил, что ничего не кончилось, заставил в это поверить, — отверженный с готовностью и восхищением сказал «да».
Аберфорт Дамблдор был человеком, о котором мало кто что знал в Ордене. Мрачный неряха, странное связующее звено между теми, кто боролся за, и теми, кто боролся против. Веселый, бесшабашный Джеймс, отстраненно-холодный Сириус и смешливый, забавный Питер мало подходили на роль побитого жизнью бродяги.
«Никто не должен об этом знать, Ремус. Никто. Только ты, я и Аберфорт».
За окном ухмылялась луна, обещая жаркую, мучительную ночь, и лес, почти скрытый снегопадом, безмолвно ожидал давно забытого веселья.
Напрасно. Человек, который мог все, всегда держал свои обещания. И луне не получить безумного зверя. Не в этот раз.
Потом было непонимание, как в детстве, страх, попытки принять и хоть как-то схватить ускользающий из рук непрочный, но такой привычный и дорогой мир.
«Сядьте, Ремус… Джеймс и Лили погибли».
Это был удар, но ожидаемый. Орден Феникса редел на глазах.
«Сириус Блэк оказался предателем. Он выдал их убежище Волдеморту».
И тогда захотелось умереть в третий и последний раз.
Случилось что-то непоправимое, непостижимое, и объяснить этого никто не сумел. В этом не было умысла — иногда происходят вещи, не подвластные никому. А волшебники слишком заняты собственными чувствами, чтобы чуть глубже разобраться в причинах и следствиях.
Умирать хорошо было только в мечтах — для иного нужна была смелость.
-2-. Три дня до полнолуния
Ночь за окном закрылась серой шалью, небо слила с землей, и все для того, чтобы убедить, запутать, успокоить — нет, никакой луны не существует.Невозможно было не научиться считать, со страхом ожидая каждое полнолуние. Считать до тридцати — это слишком, это большой для лунного цикла срок, но так хотелось выпросить себе хотя бы один лишний день у неумолимого проклятья.
Ликантропное зелье стоило целое состояние, но руководство школы совершенно не заботил этот факт.
У магглов есть похожие средства, их дают неизлечимо больным, чтобы облегчить муки. Эти средства под строжайшим запретом — если выпить их слишком много, то можно и умереть.
Когда-то это было несбыточной мечтой.
Не запретные маггловские средства, а не менее запретная смерть.
Смерть была желанной три раза. Сначала весь мир утонул в крови и скорчился в необъяснимой боли. Потом, совсем через короткое время, кровь исчезла, но боль стала еще необъяснимей и еще страшней, а самым ужасным оказалась жажда. Она появилась изнутри и была гораздо сильнее разума и воли. Жажду пришлось запереть — ненадолго, на одну только ночь, — в клетке, как зверя.
То, что жажда и есть зверь, стало понятно не сразу. Это объяснилось, потому что родители стыдливо опускали взгляды и отворачивались. Потому что надо быть заново учиться жить — в одиночестве, в страхе, в стыде.
И надо было учиться считать до тридцати. Что-то странным образом изменилось, и изменилось бесповоротно.
И это было первое желание умереть.
Человек ко многому привыкает, а оборотень вынужден привыкать. Жизнь иногда поворачивается красивым, циничным лицом и тут же снимает с него эту маску. Спорить и ужасаться бессмысленно.
Но некоторые до самой смерти видят красивое, лощеное вранье.
В старом замке все оставалось неизменным. Каждый камень здесь был само волшебство. Удивительный мир, невидимое, несуществующее, реальное, осязаемое, полное загадок и магии место, дом, в котором заново рождался каждый волшебник, и каждое колдовство впервые подчинялось воле и становилось ее воплощением.
Замок принял тайну, разделил ее со странным, жестоким деревом, поведал лесу, весьма недовольному этим, и над ними только заливисто посмеялась луна. Там, в своей вышине, она была недосягаема, оттуда она грозила однажды заявить, как она сильна.
Тайна долго такой не осталась. В отличие от друзей.
Друзей подарил древний замок, будто волшебный мир просил за что-то прощения. Друзья остались и сделали невозможное. Незаконное. И опасное.
И это было второе желание умереть.
От сознания собственной ничтожности, от того, что самые близкие люди, самые дорогие, самые нужные не придумали ничего лучше, чем нарушить бессмысленный, но жестокий закон.
Потом, спустя много дней, разделенных ночами наедине с бесстыдной развратницей, проще стало думать иначе.
Сделать подобное можно только от чистого сердца. Пойти на безумный риск можно только ради того, кто по-настоящему важен.
И стоило ли удивляться, что как только представился шанс подарить жизнь тому, кто легко и уверенно открыл перед изгоем волшебные двери, скрыл ущербность прокаженного, объяснил, что ничего не кончилось, заставил в это поверить, — отверженный с готовностью и восхищением сказал «да».
Аберфорт Дамблдор был человеком, о котором мало кто что знал в Ордене. Мрачный неряха, странное связующее звено между теми, кто боролся за, и теми, кто боролся против. Веселый, бесшабашный Джеймс, отстраненно-холодный Сириус и смешливый, забавный Питер мало подходили на роль побитого жизнью бродяги.
«Никто не должен об этом знать, Ремус. Никто. Только ты, я и Аберфорт».
За окном ухмылялась луна, обещая жаркую, мучительную ночь, и лес, почти скрытый снегопадом, безмолвно ожидал давно забытого веселья.
Напрасно. Человек, который мог все, всегда держал свои обещания. И луне не получить безумного зверя. Не в этот раз.
Потом было непонимание, как в детстве, страх, попытки принять и хоть как-то схватить ускользающий из рук непрочный, но такой привычный и дорогой мир.
«Сядьте, Ремус… Джеймс и Лили погибли».
Это был удар, но ожидаемый. Орден Феникса редел на глазах.
«Сириус Блэк оказался предателем. Он выдал их убежище Волдеморту».
И тогда захотелось умереть в третий и последний раз.
Случилось что-то непоправимое, непостижимое, и объяснить этого никто не сумел. В этом не было умысла — иногда происходят вещи, не подвластные никому. А волшебники слишком заняты собственными чувствами, чтобы чуть глубже разобраться в причинах и следствиях.
Умирать хорошо было только в мечтах — для иного нужна была смелость.
Страница 2 из 3
