Калека

Часть 1

Осень подступила незаметно. Сначала дни стали чуть короче и холоднее, потом листва деревьев то здесь, то там начала вспыхивать жёлтым и оранжевым, и Дик с тоской думал, что скоро снова придётся возвращаться в замок к суровой матушке, так и не сменившей гнев на милость, к запуганным сёстрам, молитвам и холодным стенам. В лесу, дремучем, словно в сказке, не было ни призывов к давно оставившему мир Создателю, ни нищеты, ни упрёков. Там можно было прижаться щекой к шершавому стволу столетнего дуба, прислушаться к тому, как в глубине течёт древесный сок, и нашептать дереву рассказ про свои беды.

Дик и хотел бы забыть, что с ним случилось в столице, но никак не мог: обрубок руки всё время был перед глазами, и часто юноша лежал ночью в темноте, думая, что было бы, если бы его не укусила крыса, если бы его кто-нибудь взял в оруженосцы, если бы попался хороший лекарь…

Вернувшись домой изувеченным и беспомощным, он поразился тому, каким на самом деле был замок и его обитатели. Оказывается, в холодных стенах давно и прочно поселилась бессильная ненависть к королю, к богатым дворянам, к образу жизни в столице, ко всему яркому, светлому и радостному. Матушка полагала, что аскеза способствует смирению, — и девочки терпели полуголодное существование и одевались беднее монашек. Она считала, что Дик должен убить Первого маршала, но тут её надежды разбились об горькую действительность — и Мирабелла неистовствовала, обвиняя не крыс, не лекарей и не Людей Чести, а сына.

Ричард покорно вытерпел пощёчины и овсянку на завтрак, обед и ужин, вытерпел искренние слёзы Айрис и унылые вечера в зале у камина — рядом, но не вместе. Вытерпел даже жалость в глазах слуг, но когда понял, что каменные стены давят на него, мешая дышать, собрал в сумку нехитрые пожитки и ушёл куда глаза глядят. Так поступали герои в сказках старой Нэн, когда им казалось, что они больше ничего не смогут сделать.

Втайне он надеялся, что его растерзают дикие звери, но этого не случилось. В сутках пешего пути от замка, его, голодного и замёрзшего, подобрал лесник и приютил, ни словом, ни делом не показывая, что узнал надорского герцога. Очень скоро Дику стало стыдно, что он так плохо относился к простолюдинам, выделяя разве что замковых слуг. Лесник был куда приятнее, чем постоянно недовольная матушка, и он никак не указывал Дику на его увечье. Ричард долго не мог поверить, что старый Хью держит его у себя просто так, и всё порывался помочь чем-нибудь по хозяйству, забыв, кто он такой. В конце концов, как он рассудил, герцог Окделл и Повелитель Скал не может быть калекой, а значит, все титулы и регалии остались в прошлом. Разбогатеет ли вдруг Надор или провалится под землю, его совершенно не волновало.

Теперь Дик знал, как варить похлёбку, умел кое-как колоть лучину и носил в ведре воду из ручья. Наловчился с одной рукой, но не мог ни привыкнуть, ни забыть.

Иногда ему снилось, что никакой крысы не было и его рука на месте, тем больнее было просыпаться и снова становиться безродным калекой. Летом он стал уходить далеко от дома и долго бродил между камней и деревьев, и тогда ему под вечер начинало казаться, будто и те, и другие что-то пытаются ему сказать и словно шепчут на ухо.

Но по осени, когда Дик дрожал в своём износившемся тряпье, Хью засобирался в деревню, к людям, где было легче пережить зиму, и Ричарду тоже пришлось отправляться восвояси. Он даже не удивился, поняв, что никто и не подумал его искать, не удивился бы и если у ворот замка ему велели убираться прочь.

Айрис, несмотря на запреты матушки, бросилась ему на шею и шепнула, что все слуги прекрасно знали, где он, но сказали только ей.

Мирабелла поджала губы и осмотрела сына, потом велела отправляться в часовню и молиться. Всю зиму Дик, изнывая от тоски, читал молитвы вместе с сёстрами, бродил по замку, перелистывал немногие сохранившиеся книги и втайне мечтал заболеть и умереть. Ведь всё равно уже ничего нельзя было исправить. Зима выстудила его до самого сердца, и порой юноша даже не узнавал себя в зеркале: глаза провалились, около губ появились складки, да и вообще ему часто казалось, что он сходит с ума. Но хуже всего были злые усталые камни замка, которые ночами обвиняли и грозили, и Дик уже не мог слышать их вкрадчивый шёпот.

На то, чтобы отогреться, ушла почти половина лета. Снова Ричард сбежал, никому ничего не сказав: ему не нужны были лживые утешения. В лесу казалось, будто никакой столицы нет на свете, что не было Лаик, не было площади и обидного отказа, нет Ворона и не надо никому мстить. Дик подолгу лежал на прогретых солнцем камнях и слушал, как они ворчат. Тогда ему тоже хотелось стать камнем, но, увы, это было невозможно. О самоубийстве он не думал, полагая, что всё случится само, и поэтому вторая зима его едва не убила. О трёх или четырёх месяцах он помнил только то, что лежал в жару или кашлял, но весна зачем-то вдохнула в него новую жизнь, отняв её разом у Баловника и у старой Нэн; эта потеря задела Дика больнее, чем он привык показывать, отгораживаясь равнодушной маской, позаимствованной у Валентина.