Фандом: Ориджиналы. Есть ли у истории с грустным концом шанс на продолжение?
Добавить в моё избранное
4 мин, 16 сек 938
Комнату наполнил настойчивый звук, доносящийся из коридора. Он разбудил распластавшегося на диване парня, заставив его поморщить нос и, шаркая тапками, поплестись к входной двери. Звук нарастал, становился настойчивей, проникал в самую глубь ушных перепонок, заставляя недовольно щуриться.
Как только парень подошел к двери вплотную, трель прекратилась. Он щелкнул автоматическим замком и замер. Он молча вглядывался в лицо напротив, так и застыв с кулачком, мгновение назад трущим заспанные глаза, и держась второй рукой за ручку двери. Замер, почти не моргая, почти не дыша, почти… А потом его сжали в объятиях крепкие руки, толкнули назад, и нога резким движением захлопнула дверь. А его все держали в теплых объятиях сильные руки с горячими ладонями. Сердце билось как сумасшедшее, разум отказывался объяснять происходящее, щеки намокали от слез, а руки предательски скользили по мягкой кожаной куртке, сжимая ее пальцами, притягивая к себе это теплое тело еще ближе. Нос, еще мгновение назад морщившийся в недовольстве, сейчас блаженно вдыхал родной, такой любимый запах. Один вздох… И губы, дрогнув, прошептали:
— Я скучал.
Ноги ослабли и он стал оседать вниз, но тот, второй, подхватил его на руки и, скидывая на ходу тяжелые черные ботинки, понес свою ношу в гостиную и нежно, стараясь ни обо что не задеть, опустил на диван. А потом, сняв куртку, сел рядом.
Двое смотрели друг другу в глаза, не отрываясь, не моргая, и только пелена на глазах у того, что посветлее, мешала ему четко видеть лицо напротив. Слезы катились по щекам, обжигая, смачивая губы, стекая вниз по шее, и терялись в ткани легкой футболки. Их невозможно было остановить. И к слезам бы присоединились кулаки и истерика, если бы его не обняли, не прижали к себе снова так крепко, что тяжело было дышать и не поцеловали, так жарко и нежно куда-то в висок. И слова исчезли… остались лишь руки и это дыхание у уха, и шепот, едва различимый из-за собственного громкого биения сердца:
— Кибомми, прости меня. Я не могу без тебя и дня. Не могу дышать, зная что где-то оставил тебя одного. Не могу жить, улыбаясь, зная, что где-то ты совершенно один не можешь сдержать своих слез и истерик. Что где-то темными, холодными ночами ты, не смыкая глаз, плачешь, сжимая в объятиях уже свалявшуюся в твоих пальцах подушку. И ждешь меня… Я виноват, прости меня.
И горячие ладони скользнули по дрожащей спине, еще крепче притягивая к себе. И хрупкое тело под этими ладонями словно таяло.
— Скажи, скажи, что ты останешься навсегда, что этот кошмар навсегда закончился. Скажи, что ты больше никогда не оставишь меня в этой темной, холодной и большой для меня квартире одного. Что больше не уйдешь… Я всё тебе прощу.
— Прости.
И снова слёзы, шепот и маленькие хрупкие пальцы, сжимающие футболку. И слезы. Слезы. Слезы.
И этот долгожданный гость остался на ночь, до самого утра согревая в своих сильных руках нежного парня, впервые за несколько месяцев спокойно уснувшего. Он сладко сопел, уткнувшись носом ему в плечо, и причмокивал, то сжимая, то разжимая в руке края его футболки и закинув на него свою худую ногу. А тот, проснувшись с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь незашторенное окно, впервые за несколько месяцев почувствовал себя счастливым.
— Джонг? — на него посмотрели два блестящих карих глаза. — Джонг? — повторил парень и жадно прижался к нему. — Я подумал, что ты мне приснился.
— Я здесь, — тихо ответил тот и зажмурился, наслаждаясь этой хрупкой близостью. Единственное, чего он до сих пор не мог понять — как он позволил себе всю эту близость когда-то разрушить. — Я здесь, Кибомми.
А дальше снова завтрак на двоих и пара чашек утреннего кофе. И долгие объятия в тишине той, слишком большой для одного и слишком маленькой для двоих, квартире. И первый невинный поцелуй, запечатленный на губах, а следом — более глубокий, более страстный. И снова шепот, ладони, сплетение ног, и ногти, скользящие по влажной спине. Снова стоны, заполняющие собой всё вокруг. Дыхание, одно на двоих, и руки, сцепленные в замок.
А потом снова тишина, и биение чужого сердца рядом. Опъяняющее спокойствие.
Прошло всего полгода с того дня, когда они были вместе в последний раз, а казалось бы, пролетела целая вечность. И в тот миг всё это было позади.
— Ты снова уйдешь? — нарушил тишину светловолосый парень, не поднимая взгляда, и лишь немного сильнее обнимая любимого за талию. — Ты ведь уйдешь… Я прав?
Сердце забилось в ожидании ответа.
— Я разведусь, — тихо ответил тот и поцеловал его в блондинистую макушку. — Ты позволишь мне остаться?
И он остался. Он бы остался, даже если бы тот снова попросил его уйти. Он бы остался, даже если бы это был последний день его жизни, он бы остался… потому что, что бы он ни делал, куда бы ни вела его дорога жизни, он снова возвращался.
Как только парень подошел к двери вплотную, трель прекратилась. Он щелкнул автоматическим замком и замер. Он молча вглядывался в лицо напротив, так и застыв с кулачком, мгновение назад трущим заспанные глаза, и держась второй рукой за ручку двери. Замер, почти не моргая, почти не дыша, почти… А потом его сжали в объятиях крепкие руки, толкнули назад, и нога резким движением захлопнула дверь. А его все держали в теплых объятиях сильные руки с горячими ладонями. Сердце билось как сумасшедшее, разум отказывался объяснять происходящее, щеки намокали от слез, а руки предательски скользили по мягкой кожаной куртке, сжимая ее пальцами, притягивая к себе это теплое тело еще ближе. Нос, еще мгновение назад морщившийся в недовольстве, сейчас блаженно вдыхал родной, такой любимый запах. Один вздох… И губы, дрогнув, прошептали:
— Я скучал.
Ноги ослабли и он стал оседать вниз, но тот, второй, подхватил его на руки и, скидывая на ходу тяжелые черные ботинки, понес свою ношу в гостиную и нежно, стараясь ни обо что не задеть, опустил на диван. А потом, сняв куртку, сел рядом.
Двое смотрели друг другу в глаза, не отрываясь, не моргая, и только пелена на глазах у того, что посветлее, мешала ему четко видеть лицо напротив. Слезы катились по щекам, обжигая, смачивая губы, стекая вниз по шее, и терялись в ткани легкой футболки. Их невозможно было остановить. И к слезам бы присоединились кулаки и истерика, если бы его не обняли, не прижали к себе снова так крепко, что тяжело было дышать и не поцеловали, так жарко и нежно куда-то в висок. И слова исчезли… остались лишь руки и это дыхание у уха, и шепот, едва различимый из-за собственного громкого биения сердца:
— Кибомми, прости меня. Я не могу без тебя и дня. Не могу дышать, зная что где-то оставил тебя одного. Не могу жить, улыбаясь, зная, что где-то ты совершенно один не можешь сдержать своих слез и истерик. Что где-то темными, холодными ночами ты, не смыкая глаз, плачешь, сжимая в объятиях уже свалявшуюся в твоих пальцах подушку. И ждешь меня… Я виноват, прости меня.
И горячие ладони скользнули по дрожащей спине, еще крепче притягивая к себе. И хрупкое тело под этими ладонями словно таяло.
— Скажи, скажи, что ты останешься навсегда, что этот кошмар навсегда закончился. Скажи, что ты больше никогда не оставишь меня в этой темной, холодной и большой для меня квартире одного. Что больше не уйдешь… Я всё тебе прощу.
— Прости.
И снова слёзы, шепот и маленькие хрупкие пальцы, сжимающие футболку. И слезы. Слезы. Слезы.
И этот долгожданный гость остался на ночь, до самого утра согревая в своих сильных руках нежного парня, впервые за несколько месяцев спокойно уснувшего. Он сладко сопел, уткнувшись носом ему в плечо, и причмокивал, то сжимая, то разжимая в руке края его футболки и закинув на него свою худую ногу. А тот, проснувшись с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь незашторенное окно, впервые за несколько месяцев почувствовал себя счастливым.
— Джонг? — на него посмотрели два блестящих карих глаза. — Джонг? — повторил парень и жадно прижался к нему. — Я подумал, что ты мне приснился.
— Я здесь, — тихо ответил тот и зажмурился, наслаждаясь этой хрупкой близостью. Единственное, чего он до сих пор не мог понять — как он позволил себе всю эту близость когда-то разрушить. — Я здесь, Кибомми.
А дальше снова завтрак на двоих и пара чашек утреннего кофе. И долгие объятия в тишине той, слишком большой для одного и слишком маленькой для двоих, квартире. И первый невинный поцелуй, запечатленный на губах, а следом — более глубокий, более страстный. И снова шепот, ладони, сплетение ног, и ногти, скользящие по влажной спине. Снова стоны, заполняющие собой всё вокруг. Дыхание, одно на двоих, и руки, сцепленные в замок.
А потом снова тишина, и биение чужого сердца рядом. Опъяняющее спокойствие.
Прошло всего полгода с того дня, когда они были вместе в последний раз, а казалось бы, пролетела целая вечность. И в тот миг всё это было позади.
— Ты снова уйдешь? — нарушил тишину светловолосый парень, не поднимая взгляда, и лишь немного сильнее обнимая любимого за талию. — Ты ведь уйдешь… Я прав?
Сердце забилось в ожидании ответа.
— Я разведусь, — тихо ответил тот и поцеловал его в блондинистую макушку. — Ты позволишь мне остаться?
И он остался. Он бы остался, даже если бы тот снова попросил его уйти. Он бы остался, даже если бы это был последний день его жизни, он бы остался… потому что, что бы он ни делал, куда бы ни вела его дорога жизни, он снова возвращался.
Страница 1 из 2
