Жить сегодня

— Беллами открыл дверь, пропуская Джона вперед. Работа — это здорово, сколько можно сидеть в каюте или шляться без дела, он уже совсем в норме, и ему некуда себя девать, как любому здоровому человеку… Рейвен умница.

— Ага. — Джон прошел внутрь, чуть пошатнувшись на входе, так что Беллами пришлось поддержать его. — С тех пор, как я стал вдвое инвалиднее, чем она, у нее проснулось чувство старшего товарища. Она, конечно, не так навязчива, как ты, но в глаза все равно бросается. Рейвен думает, что если будет прятаться за подъебками, я ничего не пойму. Но я ж не идиот.

— Не так, значит, навязчива, — повторил Беллами, закрывая дверь. Выходит, он — навязчивый.

— Эй, я просто сказал, что она пытается обо мне заботиться, но не хочет, чтобы я это увидел. А тебе эти приемчики не нужны… и все. Белл!

— Да нормально все, садись есть уже, и так, пока я за тобой ходил, все остыло.

Ему не хотелось обсуждать эту тему — она оставалась слишком болезненной, и не нужно было, чтобы Джон это уловил. Последнее, что ему требовалось, так это думать о том, как бы выздоравливать, не задевая нежных чувств Беллами Блейка.

— Ну я и говорю, пора вернуться к нормальной жизни, — чуть виновато отозвался Мерфи, устраиваясь за столом. — Чтобы ты больше за мной не бегал.

— То есть, эта жизнь тебе ненормальная, — полуутвердительно сказал Беллами, еще не очень понимая, что происходит, но что-то его царапнуло в этих словах.

Тот пожал плечами.

— На фоне последнего месяца сейчас-то она более чем нормальная. Но…

— Но тебе хочется сбежать. А то, что я весь рабочий день и так трясусь — как ты тут один, а приходя домой, вынужден наблюдать брошенную рацию и бегать по всем углам, отыскивая, в какую канаву ты на этот раз свалился, это неважно?!

Напоминание о том случае, когда Мерфи, в очередной раз забыв рацию, вышел на костылях погулять за территорию Аркадии, упал в какую-то очередную яму — спасибо, неглубокую и с мягкой травой на дне вместо кольев — и не мог оттуда выбраться, пока его не нашел сбившийся с ног Беллами, было сделано зря.

Мерфи вспыхнул моментально, как будто его подожгли с помощью бензина:

— Ну прости, что повис у тебя на шее! Если помнишь, я с самого начала пытался сказать, что тебе это не нужно!

Беллами набрал воздух, чтобы рявкнуть: «И что из этого вышло?!», и тут вдруг вспомнил, что из этого действительно вышло. Как он, едва ему сказали, что Эмори видели уходящей из ворот Аркадии еще днем, бросил все и рванул к Мерфи, потому что страхи, преследовавшие его весь день, вдруг обрели отчетливые очертания. И как он ввалился в дверь и увидел Джона на полу. И ужас, который его захлестнул, когда показалось, что тот не дышит.

— … Думаешь, мне это все приятно было? — злость в голосе Мерфи была неподдельной. — Когда сам не можешь ни поесть, ни попить, ни отлить! Когда надо просить, чтобы тебе штаны надели!

Он вдохнул поглубже и вдруг тоже замолчал. Как выключили. Беллами подождал с минуту, но продолжения не было. И у него слова тоже закончились.

Отстраненно подумал, что было бы неплохо хоть со стола убрать. Просто чтобы занять себя, отвлечь от никому не нужного разговора ни о чем. Но, как только взялся за тарелку, обнаружил, что руки дрожат так, что посуда будет звякать друг о дружку. И Мерфи тоже увидит эту трясучку.

В конце концов, можно и завтра убрать.

Беллами хотел было спросить, не надо ли помочь подняться со стула, но подумал, что вряд ли надо. И не спросил. Просто поставил тарелку и молча пошел к своей кровати, чтобы откинуть покрывало и рухнуть в постель — пусть сам свет гасит… Взялся за край — и остановился, не в состоянии шевельнуться. Сил двигаться и даже связно думать как-то не осталось.

Все заканчивалось, и не когда-то в будущем, а прямо сейчас.

Пошел Мерфи сам или не пошел, но он ясно дал понять, что ему больше не нужна помощь. Нет, нужна, конечно, но не такая. Не та, которая будила в Беллами непонятное… Ой, да ладно. Все ему самому уже давно понятно.

Перед собой-то хоть не изворачивайся.

И что после Полиса ни на одну девчонку больше не смотрел. И что Мерфи к себе затащил не только из чистой заботы о ближнем. И что дружба дружбой, а эти глазищи-озера в ненормально длинных ресницах, и губы эти, особенно когда их не кривит усмешка, и когда все мысли только о том, чтобы поймать их своими… Это не дружба уже. И плечи эти, загорелые, раздавшиеся из-за постоянных физических упражнений — то с колесами кресла, то с костылями, — и ямочки над ключицами, и узкие бедра с двумя чуть выступающими косточками, которые тянуло целовать не меньше, чем те губы.

Беллами знал тело Мерфи так же хорошо, как свое собственное. Знал, как тот любит, когда ему массируют плечи и спину, знал, как вздрагивает и закусывает губу, думая, что Беллами не видит, — когда мокрая губка проходится по внутренней стороне бедра.