Фандом: Сотня. Что делать, если друг оказался больше, чем просто друг?
Добавить в моё избранное
28 мин, 15 сек 11616
— У тебя глаза делаются, как у олененка, — снова тихо сказал он, а пальцы двинулись по лицу ниже, осторожно обозначая контуры: — И рот открываешь, как ребенок. У тебя такие офигенные губы, ты это знаешь? И когда ты вот такими оленячьими глазами смотришь, и так вот дышишь, и кудри эти твои невозможные…
Он замолчал, а Беллами, не отрываясь, смотрел на его собственное лицо, задумчивое, непривычно нежное, мечтательное. Олененок… Видел бы он себя. Словами вслух Беллами это описывать не взялся бы, никогда не умел говорить так. Но прикоснуться рукой в ответ ему никто не мешал, очерчивая идеальный овал лица, изогнутые четкими линиями совершенные губы, прямой гордый нос, словно у римской статуи из маминых книжек с фотографиями из древних музеев. Широкие брови, которые так приятно гладить, высокий чистый лоб, с которого Джон постоянно откидывал назад длинную челку. И эти нечеловечески прекрасные светлые глазищи в длиннющих ресницах.
— Такой красивый, — восхищенно сказал он, не сдержавшись. Джон неожиданно смутился, попытался увернуться из-под его ладони, оставляя в ней память о теплом прикосновении, и тут Беллами резануло воспоминанием о другом.
О боли в ободранных костяшках и о сладости каждого нового удара, о собственной ненависти и желании разбить вот это самое красивое лицо, о том, как он не мог остановиться, уродуя своими чугунными кулаками то прекрасное, к чему сейчас прикасаться-то резко боялся.
— Белл? Что опять?!
Беллами не ответил, только притянул его к себе, обхватил за плечи и прижался щекой к щеке. Все нормально, они давно с этим покончили, Джон и покончил, надо забыть и просто любить его так, чтобы вот эта грязь никогда больше не всплывала. Он был идиот, злобный эгоистичный идиот, но он за это уже заплатил, а теперь надо просто любить.
— Я был идиот, — все-таки сказал он щеке Джона. — И как ты вообще смог меня простить…
Тот не шевельнулся, только рука его скользнула, обнимая Беллами за пояс.
— Никогда не мог на тебя долго злиться, — еле слышно ответил он почти ему в ухо. Понял, о чем они говорят. — Ни на что. Даже…
Он умолк.
— Даже когда я тебя убивал, — договорил за него Беллами и уловил легкое пожатие плеч.
— Белл, мы это проехали давно. — Джон все-таки отстранился, но руку не опускал. — Давай уже будем жить сегодня. Пожалуйста.
Будем жить сегодня. И завтра. И дальше.
И это должна быть чертовски интересная и прекрасная жизнь.
Он замолчал, а Беллами, не отрываясь, смотрел на его собственное лицо, задумчивое, непривычно нежное, мечтательное. Олененок… Видел бы он себя. Словами вслух Беллами это описывать не взялся бы, никогда не умел говорить так. Но прикоснуться рукой в ответ ему никто не мешал, очерчивая идеальный овал лица, изогнутые четкими линиями совершенные губы, прямой гордый нос, словно у римской статуи из маминых книжек с фотографиями из древних музеев. Широкие брови, которые так приятно гладить, высокий чистый лоб, с которого Джон постоянно откидывал назад длинную челку. И эти нечеловечески прекрасные светлые глазищи в длиннющих ресницах.
— Такой красивый, — восхищенно сказал он, не сдержавшись. Джон неожиданно смутился, попытался увернуться из-под его ладони, оставляя в ней память о теплом прикосновении, и тут Беллами резануло воспоминанием о другом.
О боли в ободранных костяшках и о сладости каждого нового удара, о собственной ненависти и желании разбить вот это самое красивое лицо, о том, как он не мог остановиться, уродуя своими чугунными кулаками то прекрасное, к чему сейчас прикасаться-то резко боялся.
— Белл? Что опять?!
Беллами не ответил, только притянул его к себе, обхватил за плечи и прижался щекой к щеке. Все нормально, они давно с этим покончили, Джон и покончил, надо забыть и просто любить его так, чтобы вот эта грязь никогда больше не всплывала. Он был идиот, злобный эгоистичный идиот, но он за это уже заплатил, а теперь надо просто любить.
— Я был идиот, — все-таки сказал он щеке Джона. — И как ты вообще смог меня простить…
Тот не шевельнулся, только рука его скользнула, обнимая Беллами за пояс.
— Никогда не мог на тебя долго злиться, — еле слышно ответил он почти ему в ухо. Понял, о чем они говорят. — Ни на что. Даже…
Он умолк.
— Даже когда я тебя убивал, — договорил за него Беллами и уловил легкое пожатие плеч.
— Белл, мы это проехали давно. — Джон все-таки отстранился, но руку не опускал. — Давай уже будем жить сегодня. Пожалуйста.
Будем жить сегодня. И завтра. И дальше.
И это должна быть чертовски интересная и прекрасная жизнь.
Страница 8 из 8
