Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. За порогом меня ждала коляска Майкрофта. Он выделил мне ее, чтобы я сделал все дела как можно скорее, а также обещал сам дать телеграмму о моем приезде Шерлоку. Вначале я пытался отказаться, но он так настаивал, будто боялся, что я передумаю ехать в Сассекс и по дороге сбегу.
Добавить в моё избранное
28 мин, 25 сек 12896
Самые противоречивые чувства раздирали меня. То, что вчера было таким естественным и необходимым, казалось теперь чудовищным, и в то же время мысль, что Холмс может обратить внимание на кого-то другого…
Дверь в гостиную открылась.
— Я вижу, вы уже жалеете, Ватсон, — сказал Холмс, едва взглянув на меня.
Он схватился за шею и стал развязывать толстый шарф. Меня охватила тревога.
— Что с вами? Вы простудились?
— Нет, Ватсон, я не простудился, — с легким упреком ответил Холмс. — Но все же впредь я бы очень попросил вас быть поаккуратнее. — Он повернулся ко мне левой стороной, и я увидел на его шее над воротничком красную отметину.
Мое сердце дрогнуло.
— Я. Не. Жалею, — сказал я твердо.
Он вздохнул.
— Стэкхерст любезно предложил прислать нам обед. Школьная кухарка, конечно, не так хороша, как миссис Дженкинс, и все же это намного лучше, чем ничего.
— Вы больше не собираетесь в Лондон?
— У меня больше нет причин туда ехать. Умывайтесь, а я сварю вам кофе.
Я встал, Холмс подошел ко мне и остановился в нерешительности. Было непривычно видеть его таким.
— Нет, я не жалею, Холмс, — повторил я.
— Рад это слышать, мой… — его губы дрогнули, и он засмеялся. — Ватсон, я даже не знаю, кто вы мне теперь.
— Но мы же не перестанем быть друзьями, Холмс?
— Нет, конечно, но…
Нам было неловко даже разговаривать, не то что касаться друг друга. Завтракали мы в полном молчании, и я был рад, когда Холмс предложил прогуляться.
Вид от усадьбы открывался самый живописный. Без труда можно было понять, почему Холмс здесь поселился. В каких-нибудь пятидесяти ярдах от дома лениво катил свои волны к берегу его величество океан. Меловые утесы возвышались над ним так торжественно, словно были стражами Англии.
Мы подошли к обрыву.
— Вот те холмы летом сплошь покрыты чабрецом, а в той стороне можно полакомиться ежевикой, — объяснял Холмс. — А за домом тянется вересковая пустошь. Местный вереск, конечно, значительно отличается от того, что произрастает в Шотландии, но тоже хорош. Я вам не предлагал еще верескового меда, Ватсон, — в нем больше горечи. И все же я видел людей, которые, попробовав его, не хотели уже никакого другого… Ватсон, послушайте, — Холмс, стоя на самом краю, вдруг схватил меня за руку. — Уезжайте! Уезжайте сейчас! — заговорил он. — Если мы выдвинемся через полчаса, вы еще успеете на вечерний поезд. Уезжайте, пока не случилось ничего действительно непоправимого, пока вы еще можете смотреть своему отражению в глаза.
Его слова потрясли меня до глубины души. Все то, что было мне так дорого в этом человеке, все было здесь, передо мной. Неловкость, стыд, сомнения, — от них не осталось и следа.
— Никогда, слышите?! Никогда не смейте мне больше говорить уехать от вас! — вскричал я…
Я не помнил, как мы добрались до дома. Помнил — как оказались на втором этаже, на моей постели, беспорядочно стискивая, хватая, целуя друг друга. Помнил, как нависая над Холмсом — мы были все еще одеты, — сказал ему, что хочу большего. Как голубые глаза потемнели. Когда говорил, я даже не думал о том, кто из нас… Но Холмс посмотрел на меня и, цепляясь за мои предплечья, почти опрокидывая на себя, ответил: «Как хотите, Ватсон». И этим было все решено.
Конечно, мне было страшно повредить ему, и я подготавливал его долго и тщательно. Но нерешительности не было — может быть, только в тот момент, когда я лишь начал входить в него, пытаясь прорваться сквозь сопротивление мышц, но стоило мне увидеть его реакцию, почувствовать встречное движение, поймать губами вздох, как сомнений не осталось. Он весь принадлежал мне, он был продолжением меня, и я точно так же принадлежал ему. И когда я двигался внутри него, а он обхватывал меня, чтобы соединиться со мной еще больше, мы стали тем самым зверем с двумя спинами, и я знал, что никто и никогда не сможет теперь нас разъединить. Когда все закончилось и я отстранился, с трудом возвращаясь в реальность, он лежал передо мной, отрешенно глядя в потолок, и пальцы его комкали и без того сбитую простыню. Мокрые волосы прилипли к его лбу, и над верхней губой блестела капелька пота. Немного напуганный этим его уходом в себя, я наклонился и поцеловал его в лоб.
Мне была мучительна мысль, что я мог сделать что-то неправильное или унизить его.
— В следующий раз мы поменяемся, — сказал я.
Он с трудом сфокусировал взгляд на мне, потом слегка усмехнулся и привлек меня обратно к себе, как будто ему приятно было чувствовать тяжесть моего тела. Я не выдержал и сказал ему, что люблю его. Мой собственный порыв испугал меня, тем не менее я чувствовал, что мое признание прозвучало гораздо честнее и правдивее, чем когда я говорил те же слова Мэри. А Холмс… он на секунду замер, когда я это сказал, и только его рука на моей спине дрогнула, прижимая сильней…
Дверь в гостиную открылась.
— Я вижу, вы уже жалеете, Ватсон, — сказал Холмс, едва взглянув на меня.
Он схватился за шею и стал развязывать толстый шарф. Меня охватила тревога.
— Что с вами? Вы простудились?
— Нет, Ватсон, я не простудился, — с легким упреком ответил Холмс. — Но все же впредь я бы очень попросил вас быть поаккуратнее. — Он повернулся ко мне левой стороной, и я увидел на его шее над воротничком красную отметину.
Мое сердце дрогнуло.
— Я. Не. Жалею, — сказал я твердо.
Он вздохнул.
— Стэкхерст любезно предложил прислать нам обед. Школьная кухарка, конечно, не так хороша, как миссис Дженкинс, и все же это намного лучше, чем ничего.
— Вы больше не собираетесь в Лондон?
— У меня больше нет причин туда ехать. Умывайтесь, а я сварю вам кофе.
Я встал, Холмс подошел ко мне и остановился в нерешительности. Было непривычно видеть его таким.
— Нет, я не жалею, Холмс, — повторил я.
— Рад это слышать, мой… — его губы дрогнули, и он засмеялся. — Ватсон, я даже не знаю, кто вы мне теперь.
— Но мы же не перестанем быть друзьями, Холмс?
— Нет, конечно, но…
Нам было неловко даже разговаривать, не то что касаться друг друга. Завтракали мы в полном молчании, и я был рад, когда Холмс предложил прогуляться.
Вид от усадьбы открывался самый живописный. Без труда можно было понять, почему Холмс здесь поселился. В каких-нибудь пятидесяти ярдах от дома лениво катил свои волны к берегу его величество океан. Меловые утесы возвышались над ним так торжественно, словно были стражами Англии.
Мы подошли к обрыву.
— Вот те холмы летом сплошь покрыты чабрецом, а в той стороне можно полакомиться ежевикой, — объяснял Холмс. — А за домом тянется вересковая пустошь. Местный вереск, конечно, значительно отличается от того, что произрастает в Шотландии, но тоже хорош. Я вам не предлагал еще верескового меда, Ватсон, — в нем больше горечи. И все же я видел людей, которые, попробовав его, не хотели уже никакого другого… Ватсон, послушайте, — Холмс, стоя на самом краю, вдруг схватил меня за руку. — Уезжайте! Уезжайте сейчас! — заговорил он. — Если мы выдвинемся через полчаса, вы еще успеете на вечерний поезд. Уезжайте, пока не случилось ничего действительно непоправимого, пока вы еще можете смотреть своему отражению в глаза.
Его слова потрясли меня до глубины души. Все то, что было мне так дорого в этом человеке, все было здесь, передо мной. Неловкость, стыд, сомнения, — от них не осталось и следа.
— Никогда, слышите?! Никогда не смейте мне больше говорить уехать от вас! — вскричал я…
Я не помнил, как мы добрались до дома. Помнил — как оказались на втором этаже, на моей постели, беспорядочно стискивая, хватая, целуя друг друга. Помнил, как нависая над Холмсом — мы были все еще одеты, — сказал ему, что хочу большего. Как голубые глаза потемнели. Когда говорил, я даже не думал о том, кто из нас… Но Холмс посмотрел на меня и, цепляясь за мои предплечья, почти опрокидывая на себя, ответил: «Как хотите, Ватсон». И этим было все решено.
Конечно, мне было страшно повредить ему, и я подготавливал его долго и тщательно. Но нерешительности не было — может быть, только в тот момент, когда я лишь начал входить в него, пытаясь прорваться сквозь сопротивление мышц, но стоило мне увидеть его реакцию, почувствовать встречное движение, поймать губами вздох, как сомнений не осталось. Он весь принадлежал мне, он был продолжением меня, и я точно так же принадлежал ему. И когда я двигался внутри него, а он обхватывал меня, чтобы соединиться со мной еще больше, мы стали тем самым зверем с двумя спинами, и я знал, что никто и никогда не сможет теперь нас разъединить. Когда все закончилось и я отстранился, с трудом возвращаясь в реальность, он лежал передо мной, отрешенно глядя в потолок, и пальцы его комкали и без того сбитую простыню. Мокрые волосы прилипли к его лбу, и над верхней губой блестела капелька пота. Немного напуганный этим его уходом в себя, я наклонился и поцеловал его в лоб.
Мне была мучительна мысль, что я мог сделать что-то неправильное или унизить его.
— В следующий раз мы поменяемся, — сказал я.
Он с трудом сфокусировал взгляд на мне, потом слегка усмехнулся и привлек меня обратно к себе, как будто ему приятно было чувствовать тяжесть моего тела. Я не выдержал и сказал ему, что люблю его. Мой собственный порыв испугал меня, тем не менее я чувствовал, что мое признание прозвучало гораздо честнее и правдивее, чем когда я говорил те же слова Мэри. А Холмс… он на секунду замер, когда я это сказал, и только его рука на моей спине дрогнула, прижимая сильней…
Страница 6 из 8
