Отличие верескового меда

Выбранив меня, он тут же самым настойчивым образом прервал нашу идиллию и погнал меня наверх — обуваться. Домашние туфли Холмса были мне малы, зато нашлись туфли, которые носил Майкрофт. Я сел на кровать, надев их на руки и приложив к горящим щекам. Холмс, стоящий с лампой в дверях, неодобрительно покачал головой.

— Вы ляжете со мной? — спросил я, чувствуя, как пересохло в горле.

Он смотрел на меня с непередаваемым выражением лица.

— Вы прекрасно знаете, что я не могу отказать вам сегодня. Сейчас вернусь.

Я бросил туфли и забрался под одеяло, отодвинувшись к стене. Кровать была узка для двоих, а стена холодна, и, по-хорошему, мне надо было выспаться, но, во-первых, я все равно вряд ли бы уснул в таком состоянии, а во-вторых, я боялся его отпускать. Холмс принес еще пледов и сев на постель спиной ко мне, скинул жилетку и брюки. Рубашка была ему коротка, и мне удалось увидеть его подтянутые, худые ягодицы. Я и раньше видел его тело — к примеру, когда мы ходили в турецкие бани, а один раз мне доводилось лечить ему порез на бедре, но мы никогда не обнажались друг при друге до конца. Невольно мне вспомнились широко расставленные ноги Д …. Возбуждение, и так не отпускавшее меня, только усилилось.

Холмс погасил лампу и наконец лег. Я привлек его к себе. Тотчас же его начала бить нешуточная дрожь, а руки, обвившие меня, были горячи, словно уголь, только что вытащенный из пламени, но я прекрасно понимал, что это никакая не лихорадка. Я сунул руку ему под рубашку и, зажмурившись, начал свое движение вниз. Добравшись до его органа, я без всякого стеснения сжал его. Под моими пальцами было немного мокро. Я обвел головку и чуть нажал на щель. Холмс хрипло задышал в подушку над моим плечом.

Я попытался достать губами его губы, но он почему-то отвернулся, а для того чтобы повернуть его голову, надо было выпростать руку, и я в конце концов просто присосался к его шее и в то же время принялся двигать рукой. Удивительно — в прошлом я и сам для себя-то полагал это делом постыдным и, надо сказать, позволял себе такое нечасто, но сейчас я словно всего себя вкладывал в это желание сделать хорошо другому человеку. И от какой-то обреченной покорности Холмса чувствовал себя захватчиком-победителем и одновременно умирал от нежности — от того, как беззащитен он был передо мной.

Но это была только малая толика того, что я испытывал. Каждый выдох Холмса, следовавший за движением моей руки, прошивал все мое тело сладкой, обморочной дрожью; такой близкий и такой забытый запах, смешивающийся с острым запахом возбуждения Холмса, пьянил меня сильнее вина; мысль, что он не только разрешает мне делать это с ним, но он хочет этого, подводила к безумию. Я перестал осознавать себя и весь превратился в одну только цель — довести его до разрядки. Наконец он громко вскрикнул, судорога удовольствия прошла по его телу, заставив вцепиться в мою ночную рубашку, по моим пальцам потекло. Холмс с протяжным стоном выдохнул и, оттолкнув меня, затих. Я переместил руку к себе и в несколько секунд последовал за ним, уже на самом краю почувствовав, как к моей присоединяется чужая рука.

Ошеломленный, оглушенный, я еще несколько минут лежал без движения, пытаясь отдышаться Холмсу в грудь, в то время как он медленно гладил меня по волосам. Никогда в жизни я не испытывал ничего подобного. Я жалел только об одном: что из-за темноты сейчас не могу увидеть его лица. Между нами было мокро, липко, никто из нас, конечно, не догадался взять вовремя полотенце, и здравый смысл настаивал, что надо встать и перестелить все это безобразие, но в объятиях Холмса было так тепло, что я и сам не заметил, как погрузился в сон. И только успел почувствовать на грани сна и яви, как сухие губы осторожно касаются моего лба.

Когда я открыл глаза, солнце стояло уже высоко. Сообразив, где нахожусь, я откинул одеяло и рассмотрел следы нашего вчерашнего безумия. Тотчас же меня охватили вина и стыд; блаженная истома, все еще наполнявшая тело, только усиливала их. Я с раздражением натянул на себя халат и сунул ноги в майкрофтовы туфли.

Распахнув дверь, я высунул нос в коридор и прислушался. Дом казался вымершим. Снизу не доносилось ни звука. Дверь в комнату слева была открыта, и я обнаружил за ней что-то вроде маленькой гостиной — кресло, диванчик, столик, камин и два книжных шкафа. Одна стена целиком была занята окнами. Я выбрал левое, так как подойти к нему было проще всего, и только взялся за рольставни, как услышал, что внизу хлопнула дверь. Раздался незнакомый мужской голос и вслед за ним — довольный смех Холмса с кашлем пополам. Я замер.

Разобрать слов было нельзя. На цыпочках я дошел до начала лестницы.

— Так я жду вас завтра, — говорил мужчина. У него был красивый, уверенный голос. Ревность охватила меня.

— Непременно, — отвечал Холмс. Кашель снова перебил его.

Шаги удалились в переднюю. Я спустился в гостиную и, схватившись за голову, упал в кресло.