Отличие верескового меда

В один момент я прикрыл глаза и вообразил, что мы находимся на Бейкер-стрит. Мне стоило некоторых усилий задавить голос совести, говоривший, как мало я носил траур, но присутствие Холмса так сильно действовало на меня, что в конце концов я этот голос задавил…

С дивана в моем кабинете, куда я переместился еще за несколько месяцев до родов, был виден фонарь около дома на противоположной стороне улицы, так что, проснувшись в кромешной темноте, я не сразу сообразил, где нахожусь. И вдруг я услышал знакомые звуки скрипки, те самые отвратительные звуки, которые Холмс издавал, когда решал очередную загадку. Обрадовавшись им, как родным, я натянул халат, который он одолжил мне, и спустился вниз.

Холмс, с полузакрытыми глазами, сидел в гостиной, в кресле у дальнего окна, и беспорядочно водил смычком по струнам. Отблески пламени камина играли в причудливую игру тени и света на его усталом, но спокойном лице.

— Вы все-таки не бросили расследования? — спросил я.

— А, Ватсон. Простите ради бога, не хотел вас будить. Задумался. Да и, признаюсь, до сих пор не могу поверить, что вы здесь.

— Я тоже, — ответил я, придвигая попавший мне под руку стул к его креслу, — я тоже не могу поверить, что я здесь.

Мы оба как по команде замолчали, разглядывая друг друга. Мне вспомнилось, как я так же разглядывал его после его возвращения, в пустом доме. Я протянул руку и кончиками пальцев коснулся его лица.

Холмс вздрогнул.

— Ватсон, — сказал он, — вам лучше пойти к себе.

От того, как он это сказал, слова застряли у меня в горле. Я кивнул, стремительно поднялся и… не двинулся с места.

— Я тосковал, — вылетело у меня.

Холмс вздохнул так странно, будто что-то прямое застряло в нем, мешая дышать.

— Этого-то я и боялся, — сказал он, вставая. — Вы ведь сейчас потянетесь к любому живому существу, к любому источнику тепла, а я вас погублю.

Не задумываясь о том, что делаю, я вынул скрипку и смычок из его рук и положил их на окно.

— Меня губите не вы, Холмс, — воскликнул я, ощущая необыкновенную твердость своих слов — ту самую, которую я чувствовал в гостиной Майкрофта Холмса. — Ваше отсутствие едва не погубило меня.

Он не ответил. Мы стояли так близко друг к другу, что его дыхание касалось моей щеки.

— Это всего лишь радость встречи, — произнес он совсем не убедительно. Потом добавил: — Ведь пути назад не будет.

— Нет, — подтвердил я.

Я закрыл глаза. На секунду мне стало страшно, но только на секунду. Я вспомнил сны, в которых он касался меня или я касался его. Во снах я хотел этого. А сейчас… сейчас я знал только, что больше не перенесу, если он покинет меня еще раз. А он?

— Скажите мне одно, — вырвалось у меня, — я нужен вам, Холмс? Я вам нужен?

Ответом мне стал тихий вздох:

— Вы даже не представляете как, мой друг. Вы не представляете как.

Это его заявление смело все барьеры.

Я обхватил его, чувствуя, как его спина вздрагивает под моими руками. Наши губы нашли друг друга. Я не думал ни о чем, действовал, как мне подсказывал инстинкт — а он говорил мне, что я ни дня больше не проживу без этого человека. Я целовал и с каждым поцелуем смелел все больше. Поцелуи Холмса тоже становились все откровеннее. Руки его поползли по моей спине, комкая халат. Наши животы соприкоснулись, и я ощутил всю твердость его желания. Я и сам был готов сгореть от огня, вспыхивающего во мне самом, но когда Холмс осмелел настолько, что проник языком мне в рот, мои ноги подкосились, и я рухнул на стул, увлекая Холмса за собой. Обессиленный, я задыхался от эмоций, и, судя по тому, как он дрожал в моих руках, Холмс реагировал не менее бурно. Мы были слишком переполнены.

Он попытался встать, но я не отпустил его. И хотя он беспомощно бормотал: «Что же вы делаете, Ватсон?», я позволил ему лишь развернуться в кольце моих рук, чтобы он мог устроиться на моих коленях с большим комфортом. Сердце мое, казалось, раздулось до размеров футбольного мяча и заполнило всю грудную клетку, что не мешало ему прыгать по ней вверх и вниз. Холмс, поняв, что я его не выпущу, да и не особенно сопротивляясь (в конце концов, он всегда мог применить свой знаменитый встречный в челюсть), уронил голову мне на плечо и затих. Я прижал его к себе крепче, уткнув нос в его шею, и так мы сидели несколько минут, успокаиваясь и приходя в себя.

Холмс пах табаком, губы его тоже имели привкус табака, я подумал о том, какой же я вкус имею для него, и мне в голову вдруг пришла мысль, что, когда мы трогаем языки друг друга, наши вкусы смешиваются. Выходит, я все-таки сменил табачный магазин. Я засмеялся.

— Что, что такое? — спросил он, кажется немного перепугавшись.

Но я только продолжал смеяться и крепче прижимать его к себе. В этот момент Холмс обнаружил, что я босиком.