Фандом: Гарри Поттер. Волшебные создания бывают разные — и каково это, родиться не таким, как другие?
Добавить в моё избранное
5 мин, 51 сек 3707
Он с самого рождения был неправильным.
Ещё в младенчестве, в родительской норке, выстланной, кроме меха, пуха и сладких еловых веточек, блестящими тряпочками, яркими стёклышками и разноцветными камушками, он никогда не боролся с братьями и сёстрами за обладание ими. Напротив — он с лёгкостью менял свою часть тех сокровищ, которые родители каждый день заново делили между своими детёнышами, на их порцию сладкой осоки или тех самых еловых веток с нежными зелёными побегами, чьи иглы были пока ещё мягкими и восхитительно вкусными. А когда лето подошло к своей середине, и родители начали приносить своим малышам первые созревшие ягоды, он решил, что знает теперь, что такое настоящее блаженство и счастье.
Однако счастье это было очень недолговечным — и он отчаянно завидовал своим братьям и сёстрам, чьи сокровища не мялись, не гнили и не высыхали, и могли, похоже, храниться вечно. Но его не интересовало ни золото, ни драгоценные камни, ни хотя бы банальное серебро — нет, все эти восхитительные вещи оставляли его совершенно равнодушным. Кольца, цепочки, монеты — ничто не рождало в его душе того зуда и трепета, что вели за собою его сородичей, и обладание ими не наполняло его душу удовлетворением и теплом. Он чуял их — как ему и было положено — но никакой тяги это чутьё в нём не будило.
Родители учили его добывать их — и он послушно учился, и был хорошим учеником, с лёгкостью пробираясь в лавки и магазины, где люди хранили эти блестящие вещи, но обладание ими не приносило ему никакой радости: он просто не видел в нём смысла. Зачем? Их нельзя было съесть, и они были хотя и красивыми, но холодными и совершенно, на его взгляд, бесполезными — да ещё и люди почему-то ценили их ничуть не меньше, чем все его родственники, и ревностно оберегали, делая их добычу опасной и сложной. Но так было положено — он должен был любить эти блестяшки, и он честно пытался почувствовать к ним хоть что-то — но так и не преуспел в этом.
А вот сладости…
Он обожал сладости. Особенно шоколад — о, стоило ему учуять где-нибудь его запах, как он весь словно бы превращался в беспомощный кусочек металла, попавший в орбиту притяжения крупного мощного магнита, притягивавшего его к себе неотвратимо и точно. И не было для него наслаждения больше, чем первый положенный в рот кусок шоколада, медленно тающий там, обволакивая своей восхитительной сладостью его длинный язык и нёбо.
Впервые он увидел его в одном из тех больших магазинов, где люди хранили свои сокровища. В тот раз он, спрятавшись с вечера за одним из холодных по случаю лета радиаторов, выбрался к ночи из своего убежища, но вместо того, чтобы быстро наполнить свою сумку и убежать, отправился исследовать незнакомое место. Он никогда ещё не забирался в такие огромные помещения, и любопытство, столь свойственное их виду, перевесило осторожность: он решил, что не будет большой беды, если немного побродить тут — тем более что его чувствительный нос подсказывал ему, что никаких людей здесь сейчас нет… но есть что-то другое.
Это другое манило его к себе с неизвестной ему прежде силой — и он, шевеля своим кожистым носом, сперва осторожно и медленно, а затем всё быстрей и увереннее пошёл, а после и побежал на этот восхитительный запах, от которого по его телу побежали мурашки и тёмно-серая, почти чёрная шерсть встала дыбом, а в носу словно поселились крохотные щекочущие его изнутри искорки.
И, в очередной раз свернув за угол и поскользнувшись на гладком полу, он вдруг оказался в самом дивном месте на свете. И только сейчас понял свою родню — понял, что они чувствовали, видя и ощущая свои сокровища, понял, почему они готовы были на всё, чтобы спрятать их в свою сумку и унести в нору, и никогда и никого к ним не подпускали.
Заворожено глядя на высящиеся перед ним горы сокровищ, он ловко забрался на один из хранящих их прилавков, а затем очень осторожно взял одно из них и обнюхал. Оно было тёплым и бархатным, и покрывающая его тонкая коричневая пыль, похожая на пыльцу незнакомых ему цветов, испачкала край его носа и пальцы. Её запах буквально оглушил его — и он, затрепетав, высунул самый кончик своего розового языка, узкого и длинного, коснулся им найденного сокровища — и понял, что, наконец-то, нашёл своё истинное сокровище, и что ничего в мире его больше, на самом-то деле, и не интересует.
И теперь, в то время, когда его родня охотилась на холодные безвкусные блестяшки, он рыскал по городу в поисках сладостей.
Именно так он и попался.
Его поймали в закрытой на ночь кондитерской, которую он повадился навещать раз дня в три — и выражение лиц людей, увидевших ночного воришку, запутавшегося в упавшей на него сети, немного компенсировало ему, быстро дожёвывавшему большую плитку молочного шоколада с воздушным рисом, неожиданную утрату свободы.
Однако несвобода оказалась вовсе не так ужасна, как это ему описывали.
Ещё в младенчестве, в родительской норке, выстланной, кроме меха, пуха и сладких еловых веточек, блестящими тряпочками, яркими стёклышками и разноцветными камушками, он никогда не боролся с братьями и сёстрами за обладание ими. Напротив — он с лёгкостью менял свою часть тех сокровищ, которые родители каждый день заново делили между своими детёнышами, на их порцию сладкой осоки или тех самых еловых веток с нежными зелёными побегами, чьи иглы были пока ещё мягкими и восхитительно вкусными. А когда лето подошло к своей середине, и родители начали приносить своим малышам первые созревшие ягоды, он решил, что знает теперь, что такое настоящее блаженство и счастье.
Однако счастье это было очень недолговечным — и он отчаянно завидовал своим братьям и сёстрам, чьи сокровища не мялись, не гнили и не высыхали, и могли, похоже, храниться вечно. Но его не интересовало ни золото, ни драгоценные камни, ни хотя бы банальное серебро — нет, все эти восхитительные вещи оставляли его совершенно равнодушным. Кольца, цепочки, монеты — ничто не рождало в его душе того зуда и трепета, что вели за собою его сородичей, и обладание ими не наполняло его душу удовлетворением и теплом. Он чуял их — как ему и было положено — но никакой тяги это чутьё в нём не будило.
Родители учили его добывать их — и он послушно учился, и был хорошим учеником, с лёгкостью пробираясь в лавки и магазины, где люди хранили эти блестящие вещи, но обладание ими не приносило ему никакой радости: он просто не видел в нём смысла. Зачем? Их нельзя было съесть, и они были хотя и красивыми, но холодными и совершенно, на его взгляд, бесполезными — да ещё и люди почему-то ценили их ничуть не меньше, чем все его родственники, и ревностно оберегали, делая их добычу опасной и сложной. Но так было положено — он должен был любить эти блестяшки, и он честно пытался почувствовать к ним хоть что-то — но так и не преуспел в этом.
А вот сладости…
Он обожал сладости. Особенно шоколад — о, стоило ему учуять где-нибудь его запах, как он весь словно бы превращался в беспомощный кусочек металла, попавший в орбиту притяжения крупного мощного магнита, притягивавшего его к себе неотвратимо и точно. И не было для него наслаждения больше, чем первый положенный в рот кусок шоколада, медленно тающий там, обволакивая своей восхитительной сладостью его длинный язык и нёбо.
Впервые он увидел его в одном из тех больших магазинов, где люди хранили свои сокровища. В тот раз он, спрятавшись с вечера за одним из холодных по случаю лета радиаторов, выбрался к ночи из своего убежища, но вместо того, чтобы быстро наполнить свою сумку и убежать, отправился исследовать незнакомое место. Он никогда ещё не забирался в такие огромные помещения, и любопытство, столь свойственное их виду, перевесило осторожность: он решил, что не будет большой беды, если немного побродить тут — тем более что его чувствительный нос подсказывал ему, что никаких людей здесь сейчас нет… но есть что-то другое.
Это другое манило его к себе с неизвестной ему прежде силой — и он, шевеля своим кожистым носом, сперва осторожно и медленно, а затем всё быстрей и увереннее пошёл, а после и побежал на этот восхитительный запах, от которого по его телу побежали мурашки и тёмно-серая, почти чёрная шерсть встала дыбом, а в носу словно поселились крохотные щекочущие его изнутри искорки.
И, в очередной раз свернув за угол и поскользнувшись на гладком полу, он вдруг оказался в самом дивном месте на свете. И только сейчас понял свою родню — понял, что они чувствовали, видя и ощущая свои сокровища, понял, почему они готовы были на всё, чтобы спрятать их в свою сумку и унести в нору, и никогда и никого к ним не подпускали.
Заворожено глядя на высящиеся перед ним горы сокровищ, он ловко забрался на один из хранящих их прилавков, а затем очень осторожно взял одно из них и обнюхал. Оно было тёплым и бархатным, и покрывающая его тонкая коричневая пыль, похожая на пыльцу незнакомых ему цветов, испачкала край его носа и пальцы. Её запах буквально оглушил его — и он, затрепетав, высунул самый кончик своего розового языка, узкого и длинного, коснулся им найденного сокровища — и понял, что, наконец-то, нашёл своё истинное сокровище, и что ничего в мире его больше, на самом-то деле, и не интересует.
И теперь, в то время, когда его родня охотилась на холодные безвкусные блестяшки, он рыскал по городу в поисках сладостей.
Именно так он и попался.
Его поймали в закрытой на ночь кондитерской, которую он повадился навещать раз дня в три — и выражение лиц людей, увидевших ночного воришку, запутавшегося в упавшей на него сети, немного компенсировало ему, быстро дожёвывавшему большую плитку молочного шоколада с воздушным рисом, неожиданную утрату свободы.
Однако несвобода оказалась вовсе не так ужасна, как это ему описывали.
Страница 1 из 2
