Фандом: Ориджиналы. Чаша кровати чуть покачивалась, за окном пела набирающая силу метель. Самое то для зимней спячки.
Добавить в моё избранное
12 мин, 15 сек 19072
Но сошлись же.
Переложив начавшего беспокойно вертеться Тииса на выставленный из воды хвост, Шорс принялся разминать его уже всерьез, разгоняя по телу кровь, разогревая, заставляя вспомнить, что хоть на улице и зима, но тут тепло, как летом, и можно не спать. Бороться с древними инстинктами было тяжко, но наг был упрям. Тем более, что было одно средство, которое всегда действовало безотказно.
Весна, пора любви… Нужно было только напомнить телу лесовика об этом. И наг наклонился, с удовольствием скользнул языком по гладкой нежной коже. Так бы и вылизал всего… Кончик хвоста уже подрагивал в предвкушении, и Шорс потянулся за обретавшейся на полке смазкой.
Когти бедного лесовика пугали. Мирные и тихие, они не были хищниками, побаивались всего такого. Пришлось аккуратно сточить, но даже после этого Тиис вздрагивал, обнаруживая руки нага в опасной близости от некоторых особо уязвимых мест. Бороться с этим было примерно так же бесполезно, как с нападавшим осенью жором.
Что попытка все-таки пересилить себя и не бояться когтей, что попытка не наедаться на зиму обернулись плохо. С первым Тиис довел себя до натуральной истерики, от которой его пришлось долго отпаивать, со вторым все вышло еще хуже: сначала вечно голодный лесовик сделался абсолютно несносным, а потом зимой схуднул так, что только кожа да кости и остались, еле ноги таскал, пришлось врачам показывать. Те дурню по ушам-то и дали, объяснив, что бесполезно с природой бороться, нагулянный осенью жирок бессонной зимой все равно сойдет, зато организму такого вреда не будет.
Вот и сейчас, чтобы не было вреда, Шорс вместо пальцев смазывал кончик хвоста. После полуторанедельного отсутствия Тииса так и так пришлось бы готовить особенно долго, а уж если тот впал в спячку… Это еще дольше. И приятней: когда еще Тииса действительно можно вылизать всего, одновременно с этим медленно, по волоску, проталкивая в него кончик хвоста, чуть подрагивая им, заставляя даже в глубоком зимнем сне вздыхать и поскуливать.
Маленький, нежный, чувствительный… Шорс уже почти урчал, а не шипел, сам не зная, ласкает он своего эльфа, растирает или делает все и сразу, пытаясь добиться реакции. Хвост через некоторое время скрылся внутри почти на ладонь, наг изогнул его, и Тиис заскулил особенно громко, постепенно начиная реагировать на происходящее. В ванной уже было совсем жарко, и Шорс тяжело дышал, перебирал влажные, отяжелевшие волосы лесовика, вылизывал уши, большие, похожие скорее на звериные, чем на аккуратные удлиненные стрелки обычных эльфийских ушей.
Сон потихоньку уступал горячим ласкам, превращался в дремоту, уходил с каждым толчком хвоста, теперь извивавшегося, дрожащего, медленно подводившего Тииса к пику. Крупно вздрогнув, он застонал, запрокинул голову, вжимаясь спиной в поддерживавшие его кольца. Шорс дал ему отдышаться, полюбовался, как трепещут уже почти готовые подняться ресницы. Совсем чуть-чуть еще нужно…
Хвост медленно выскользнул из готового принять большее тела. Шорс жадно следил, как медленно, чешуйка за чешуйкой, он выходит наружу, как, сжимаясь, обхватывают его мышцы. Это зрелище никогда ему не надоедало, как и другое, которым он собирался полюбоваться прямо сейчас. Подхватив Тииса на руки, наг откинулся спиной на край ванной, уперся хвостом, чтобы не съехать. Хотелось растянуть момент, поглядеть, как доверчиво лежит его эльф, как уютно пристроились раскинутые ноги, как запрокинута голова, приоткрыт рот.
Налюбовавшись вдосталь, Шорс облизнулся и наконец приступил к самому главному, осторожно пристраивая Тииса так, чтобы можно было беспрепятственно смотреть, как медленно подается, впускает в себя его тело. Каждый раз при виде этого зрелища наг невольно замирал, не понимая: как, ну как это вообще возможно? Как крохотный хрупкий лесовик может принимать в себя такое? А он принимал, пусть нелегко, не сразу, со стонами, но опускался так, что прижимался ягодицами к мелким чешуйкам. Выгибался, как сейчас, разводил ноги как-то по особенному, так что Шорсу хотелось взвыть: казалось, между округлых ягодиц было еще жарче, чем внутри, а упираться в прогнувшуюся поясницу было почти так же сладко, как чувствовать Тииса там, в глубине.
Одаренный вдвое других разумных, наг не понимал, как можно жить без этого безумного ощущения, без понимания, что он берет своего эльфа и изнутри, и снаружи. А тот уже распахнул глаза, поскуливал, гнулся в руках, пытался двигаться, не понимая, что не во что упереться, что можно только ерзать, не в силах получить большего, пока Шорс не двинет им сам.
Наг не заставил долго ждать. Отстранил, снова прижал, заставляя сдавленно застонать, втискиваясь до конца, насколько было возможно. Повредить он не боялся, приноровился уже, знал, как Тиису нравится больше всего: медленно, чтобы до безумия, до срывающихся с губ просьб, до ощущения, что дальше уже некуда, никак, нисколько, невозможно.
Переложив начавшего беспокойно вертеться Тииса на выставленный из воды хвост, Шорс принялся разминать его уже всерьез, разгоняя по телу кровь, разогревая, заставляя вспомнить, что хоть на улице и зима, но тут тепло, как летом, и можно не спать. Бороться с древними инстинктами было тяжко, но наг был упрям. Тем более, что было одно средство, которое всегда действовало безотказно.
Весна, пора любви… Нужно было только напомнить телу лесовика об этом. И наг наклонился, с удовольствием скользнул языком по гладкой нежной коже. Так бы и вылизал всего… Кончик хвоста уже подрагивал в предвкушении, и Шорс потянулся за обретавшейся на полке смазкой.
Когти бедного лесовика пугали. Мирные и тихие, они не были хищниками, побаивались всего такого. Пришлось аккуратно сточить, но даже после этого Тиис вздрагивал, обнаруживая руки нага в опасной близости от некоторых особо уязвимых мест. Бороться с этим было примерно так же бесполезно, как с нападавшим осенью жором.
Что попытка все-таки пересилить себя и не бояться когтей, что попытка не наедаться на зиму обернулись плохо. С первым Тиис довел себя до натуральной истерики, от которой его пришлось долго отпаивать, со вторым все вышло еще хуже: сначала вечно голодный лесовик сделался абсолютно несносным, а потом зимой схуднул так, что только кожа да кости и остались, еле ноги таскал, пришлось врачам показывать. Те дурню по ушам-то и дали, объяснив, что бесполезно с природой бороться, нагулянный осенью жирок бессонной зимой все равно сойдет, зато организму такого вреда не будет.
Вот и сейчас, чтобы не было вреда, Шорс вместо пальцев смазывал кончик хвоста. После полуторанедельного отсутствия Тииса так и так пришлось бы готовить особенно долго, а уж если тот впал в спячку… Это еще дольше. И приятней: когда еще Тииса действительно можно вылизать всего, одновременно с этим медленно, по волоску, проталкивая в него кончик хвоста, чуть подрагивая им, заставляя даже в глубоком зимнем сне вздыхать и поскуливать.
Маленький, нежный, чувствительный… Шорс уже почти урчал, а не шипел, сам не зная, ласкает он своего эльфа, растирает или делает все и сразу, пытаясь добиться реакции. Хвост через некоторое время скрылся внутри почти на ладонь, наг изогнул его, и Тиис заскулил особенно громко, постепенно начиная реагировать на происходящее. В ванной уже было совсем жарко, и Шорс тяжело дышал, перебирал влажные, отяжелевшие волосы лесовика, вылизывал уши, большие, похожие скорее на звериные, чем на аккуратные удлиненные стрелки обычных эльфийских ушей.
Сон потихоньку уступал горячим ласкам, превращался в дремоту, уходил с каждым толчком хвоста, теперь извивавшегося, дрожащего, медленно подводившего Тииса к пику. Крупно вздрогнув, он застонал, запрокинул голову, вжимаясь спиной в поддерживавшие его кольца. Шорс дал ему отдышаться, полюбовался, как трепещут уже почти готовые подняться ресницы. Совсем чуть-чуть еще нужно…
Хвост медленно выскользнул из готового принять большее тела. Шорс жадно следил, как медленно, чешуйка за чешуйкой, он выходит наружу, как, сжимаясь, обхватывают его мышцы. Это зрелище никогда ему не надоедало, как и другое, которым он собирался полюбоваться прямо сейчас. Подхватив Тииса на руки, наг откинулся спиной на край ванной, уперся хвостом, чтобы не съехать. Хотелось растянуть момент, поглядеть, как доверчиво лежит его эльф, как уютно пристроились раскинутые ноги, как запрокинута голова, приоткрыт рот.
Налюбовавшись вдосталь, Шорс облизнулся и наконец приступил к самому главному, осторожно пристраивая Тииса так, чтобы можно было беспрепятственно смотреть, как медленно подается, впускает в себя его тело. Каждый раз при виде этого зрелища наг невольно замирал, не понимая: как, ну как это вообще возможно? Как крохотный хрупкий лесовик может принимать в себя такое? А он принимал, пусть нелегко, не сразу, со стонами, но опускался так, что прижимался ягодицами к мелким чешуйкам. Выгибался, как сейчас, разводил ноги как-то по особенному, так что Шорсу хотелось взвыть: казалось, между округлых ягодиц было еще жарче, чем внутри, а упираться в прогнувшуюся поясницу было почти так же сладко, как чувствовать Тииса там, в глубине.
Одаренный вдвое других разумных, наг не понимал, как можно жить без этого безумного ощущения, без понимания, что он берет своего эльфа и изнутри, и снаружи. А тот уже распахнул глаза, поскуливал, гнулся в руках, пытался двигаться, не понимая, что не во что упереться, что можно только ерзать, не в силах получить большего, пока Шорс не двинет им сам.
Наг не заставил долго ждать. Отстранил, снова прижал, заставляя сдавленно застонать, втискиваясь до конца, насколько было возможно. Повредить он не боялся, приноровился уже, знал, как Тиису нравится больше всего: медленно, чтобы до безумия, до срывающихся с губ просьб, до ощущения, что дальше уже некуда, никак, нисколько, невозможно.
Страница 3 из 4
