Фандом: Мстители. Это не он должен был остаться там, под завалами рухнувшего дома.
Добавить в моё избранное
7 мин, 31 сек 8501
Наташа много пьет, но никакой алкоголь не заглушит ее боль. Поможет только время — это самая мучительная на свете терапия. Стоит только заглянуть в потухшие глаза Романофф, чтобы увидеть в них чувство вины. Нет никакой вины, и Стив пытается донести ей это, но в ответ слышит только: «Я должна была пойти»…
Ванда чувства вины не испытывает. Ванда каждую ночь слышит во сне хриплое, едва различимое среди грохота рушащегося здания, но решительно-твердое повелительное «Беги!» Просыпается без слез и криков, никаких приступов удушья. Только острое желание подбитым зверем выть на луну.
Чувства вины нет. Есть лишь осознание высшей несправедливости. У нее за плечами ошибка в облике Альтрона и вся погибшая семья. У нее ничего нет — у него трое детей и замечательная жена. Они никогда не были друзьями, но действовали слаженно, понимая друг друга с полуслова. Это не он должен был остаться там, под завалами рухнувшего дома. Она.
— Тело не нашли! — Ванда разбивает тишину резкими звуками собственного голоса, и Мстители оборачиваются к ней, синхронно забывшие, что когда-то разделились на две команды. Какое до этого дело теперь…
— Это жестоко — давать ложные надежды, — отвечает не Наташа, и даже не Стив. Тони Старк смотрит на Алую Ведьму с другого конца комнаты таким взглядом, будто собирается залезть в ее мысли. Испугавшись — а вдруг получится? — Ванда спешит уйти прочь.
Раньше она не взяла бы машину из гаража Старка, но сейчас об этом даже не задумывается. Ей нужно что-то быстрое, чтобы поскорее оставить Нью-Йорк позади. Через пару часов городские пейзажи зеркальных джунглей сменяются автострадой, а та — видами полей и небольших ферм. Путаясь в переплетении разбитых дорог, Ванда наконец находит искомое. Деревянная ограда, за ней зеленый газон и детские качели, мимо них дорожка из гравия ведет в типичный фермерский дом. Максимофф ни разу не была здесь, но именно так себе и представляла тихую гавань. Идеальное место, чтобы провести остаток лет.
Едва подошвы сапог касаются деревянного крыльца, решимость оставляет Ванду один на один с домом Клинта Бартона. Ей страшно туда войти, страшно взглянуть в глаза Лоре и увидеть его детей.
«Ну почему он, почему не я умерла?»
Дверь оказалась не запертой — легко поддается, и на мгновение неестественная, подозрительная тишина дома окутывает Алую Ведьму, а потом тишина разбивается на осколки. Ванда ловит себя на том, что бежит вверх по ступенькам — прямиком на детский крик.
— Пьетро… — срывается с губ, вдруг потерявших насыщенные краски. Малыш стоит в кроватке и держится за поручень. Его пронзительный крик оглушает. Стив говорил, что Бартоны назвали третьего сына Натаниэль Пьетро. А у нее — странное это чувство, стыд — так и не нашлось времени с ним познакомиться. Слишком была занята собственным вечным трауром.
Ванда понятия не имеет, что делать с ребенком, но от его надрывного крика вот-вот лопнут перепонки. Ей страшно касаться маленького тельца, поднимать его, но это малейшая надежда прекратить адский звук.
Не помогает.
Натаниэль Пьетро Бартон кричит, захлебываясь слезами, упирается маленькими ручонками куда-то в область ее ключиц и замолкать не собирается.
— Тише, тише… Не плачь. Сейчас мы пойдем, найдем твою маму, и она тебя покормит. — На малыша речи не действуют, впрочем, не удивительно. Дети всегда вызывали у Ванды только страх. А Лоры и старших в доме нет, что еще больше усиливает панику. На ее руках годовалый ребенок, кричащий без умолку, и Ванда понятия не имеет, что с этим делать.
На кухне обнаруживается детское кресло, но посадить туда Натаниэля («Не называть его Пьетро, не называть!») — задача не из легких. Малыш сучит руками и ногами, а от крика Ванда, кажется, уже оглохла. Когда операция наконец закончена, она чувствует себя опустошенной и измотанной. Зачем она вообще пришла в этот дом?
«Это просто, — говорит себе Ванда, — подгореть, напоить». Но ее руки дрожат, когда бутылочка молока приближается к лицу малыша. Он тянет руки навстречу — черт, как же она этому рада!
«Боже, Клинт, почему я послушала тебя? Это я должна была идти первой! И остаться там… под руинами… я!»
Не успевает Ванда закончить с бутылочкой, как доносится хлопок входной двери. Страх возвращается к ней, но с ним приходит и облегчение.
— Алая Ведьма? — девочка узнает ее моментально.
— Лила? — Ванда надеется, что не ошиблась. Она помнит фото в бумажнике Бартона, но оно старое, а теперь его дочь старше, на вид ей лет тринадцать. Правильные черты лица еще детские, голубые глаза точно такие же, как у ее отца. И полные слез. — Где твоя мама?
— Не знаю, — ответ звучит слишком резко. Лила Бартон пожимает плечами и поспешно оборачивается. — У памятника, — звучит не без сарказма (или это только так слышится… Ванда ничего не понимает, но не успевает спросить. — Купер опять связался с Брайаном.
Ванда чувства вины не испытывает. Ванда каждую ночь слышит во сне хриплое, едва различимое среди грохота рушащегося здания, но решительно-твердое повелительное «Беги!» Просыпается без слез и криков, никаких приступов удушья. Только острое желание подбитым зверем выть на луну.
Чувства вины нет. Есть лишь осознание высшей несправедливости. У нее за плечами ошибка в облике Альтрона и вся погибшая семья. У нее ничего нет — у него трое детей и замечательная жена. Они никогда не были друзьями, но действовали слаженно, понимая друг друга с полуслова. Это не он должен был остаться там, под завалами рухнувшего дома. Она.
— Тело не нашли! — Ванда разбивает тишину резкими звуками собственного голоса, и Мстители оборачиваются к ней, синхронно забывшие, что когда-то разделились на две команды. Какое до этого дело теперь…
— Это жестоко — давать ложные надежды, — отвечает не Наташа, и даже не Стив. Тони Старк смотрит на Алую Ведьму с другого конца комнаты таким взглядом, будто собирается залезть в ее мысли. Испугавшись — а вдруг получится? — Ванда спешит уйти прочь.
Раньше она не взяла бы машину из гаража Старка, но сейчас об этом даже не задумывается. Ей нужно что-то быстрое, чтобы поскорее оставить Нью-Йорк позади. Через пару часов городские пейзажи зеркальных джунглей сменяются автострадой, а та — видами полей и небольших ферм. Путаясь в переплетении разбитых дорог, Ванда наконец находит искомое. Деревянная ограда, за ней зеленый газон и детские качели, мимо них дорожка из гравия ведет в типичный фермерский дом. Максимофф ни разу не была здесь, но именно так себе и представляла тихую гавань. Идеальное место, чтобы провести остаток лет.
Едва подошвы сапог касаются деревянного крыльца, решимость оставляет Ванду один на один с домом Клинта Бартона. Ей страшно туда войти, страшно взглянуть в глаза Лоре и увидеть его детей.
«Ну почему он, почему не я умерла?»
Дверь оказалась не запертой — легко поддается, и на мгновение неестественная, подозрительная тишина дома окутывает Алую Ведьму, а потом тишина разбивается на осколки. Ванда ловит себя на том, что бежит вверх по ступенькам — прямиком на детский крик.
— Пьетро… — срывается с губ, вдруг потерявших насыщенные краски. Малыш стоит в кроватке и держится за поручень. Его пронзительный крик оглушает. Стив говорил, что Бартоны назвали третьего сына Натаниэль Пьетро. А у нее — странное это чувство, стыд — так и не нашлось времени с ним познакомиться. Слишком была занята собственным вечным трауром.
Ванда понятия не имеет, что делать с ребенком, но от его надрывного крика вот-вот лопнут перепонки. Ей страшно касаться маленького тельца, поднимать его, но это малейшая надежда прекратить адский звук.
Не помогает.
Натаниэль Пьетро Бартон кричит, захлебываясь слезами, упирается маленькими ручонками куда-то в область ее ключиц и замолкать не собирается.
— Тише, тише… Не плачь. Сейчас мы пойдем, найдем твою маму, и она тебя покормит. — На малыша речи не действуют, впрочем, не удивительно. Дети всегда вызывали у Ванды только страх. А Лоры и старших в доме нет, что еще больше усиливает панику. На ее руках годовалый ребенок, кричащий без умолку, и Ванда понятия не имеет, что с этим делать.
На кухне обнаруживается детское кресло, но посадить туда Натаниэля («Не называть его Пьетро, не называть!») — задача не из легких. Малыш сучит руками и ногами, а от крика Ванда, кажется, уже оглохла. Когда операция наконец закончена, она чувствует себя опустошенной и измотанной. Зачем она вообще пришла в этот дом?
«Это просто, — говорит себе Ванда, — подгореть, напоить». Но ее руки дрожат, когда бутылочка молока приближается к лицу малыша. Он тянет руки навстречу — черт, как же она этому рада!
«Боже, Клинт, почему я послушала тебя? Это я должна была идти первой! И остаться там… под руинами… я!»
Не успевает Ванда закончить с бутылочкой, как доносится хлопок входной двери. Страх возвращается к ней, но с ним приходит и облегчение.
— Алая Ведьма? — девочка узнает ее моментально.
— Лила? — Ванда надеется, что не ошиблась. Она помнит фото в бумажнике Бартона, но оно старое, а теперь его дочь старше, на вид ей лет тринадцать. Правильные черты лица еще детские, голубые глаза точно такие же, как у ее отца. И полные слез. — Где твоя мама?
— Не знаю, — ответ звучит слишком резко. Лила Бартон пожимает плечами и поспешно оборачивается. — У памятника, — звучит не без сарказма (или это только так слышится… Ванда ничего не понимает, но не успевает спросить. — Купер опять связался с Брайаном.
Страница 1 из 3
