Фандом: Ориджиналы. Настало время подвести итог пути и собраться с силами, чтобы принять своё поражение. Или напротив — нанести решающий удар врагам короны.
Добавить в моё избранное
93 мин, 17 сек 16826
Смесь крови и вина пугала, вкус отдавал металлом, но менестрель, не поддаваясь минутной слабости, проглотил положенное, остаток выплеснул на камень, и на нём расплылась красная клякса. Хаурун едва взглянул на неё. Он развернул Толю к себе и произнёс:
— Клянусь быть тебе старшим братом до самой смерти, всегда защищать тебя. А если я не сдержу своего слова, пусть мне на голову упадёт какая-нибудь страшная кара.
— Клянусь быть вам младшим братом, — дрожащим голосом сказал Толя. Мысли его путались. — Клянусь… Клянусь… — повторил он, не в силах больше ничего придумать. — Я вас не предам…
Счастье готово было прорваться позорными слезами: он и не мог вспомнить, чтобы кто-нибудь когда-нибудь так же принимал его, безоговорочно, всецело. Раньше слова были только словами, но теперь древний, как мир, ритуал, словно что-то переломил в нём. Здесь, под пронзительным взглядом неба, всё слова звучали по-другому, а в каждом жесте был смысл. Никогда в жизни Толя не забыл бы этих суток на вершине горы. Они с королём как будто отрешились от той жизни, что ждала их внизу: валялись на мягкой траве, ели ягоды, бегали наперегонки по лесу, боролись врукопашную, всей грудью дышали горным воздухом, ощущая себя при этом бесконечно чистыми и счастливыми. Оказалось, что они способны понимать друг друга с одного взгляда. Умаявшись, они спрятались от полуденного солнца в лесу у ручья и разделили на двоих припасённые хлеб, мясо и вино.
Толя и раньше удивлялся, что с таким несчастливым детством обделённый любовью Хаурун стал человеком поистине добрым, не боящимся показывать свои чувства. Но в этот день король превзошёл самого себя. Кажется, впервые Толя видел его таким счастливым. К вечеру они успели поговорить обо всём на свете и поделиться самым сокровенным, ничего друг от друга не скрывая.
— Я её очень люблю, — признавался Толя. — А на него хочу быть похожим…
— Тоже ледышкой хочешь стать? — удивлялся Хаурун. — Да ну тебя!
— Я сам себя иногда боюсь, — шёпотом говорил Толя. — Того, что хочу…
— А я-то, — темнел лицом Хаурун. — Может, и хорошо, что мне власти никакой нет, а то бы натворил…
— А ещё я боюсь, что меня снова так же изобьют, — тихо говорил Толя, оглядываясь, будто боясь увидеть неподалёку барона Хильдинга. — Иногда думаю: побыстрее бы это случилось, тогда, наверное, нечего будет бояться…
В ответ на это король обнял его, пытаясь защитить, а ещё через некоторое время с жаром доказывал:
— Менестрель, ты всё не так понял! Мужчина — это не признаки пола, это не количество твоих женщин и даже не добыча, пусть и военная! Это не титул, не власть и не богатство! Да я даже не знаю, как тебе объяснить, что это. Внутри себя всё понимаю, а сказать не могу!
— Да так ты только мучаешься! — вопил Хаурун ещё через некоторое время. — Тебя твоё же тело с ума сводит, вот захвораешь — узнаешь! Что ты как монах, мало ли по дороге красивых девушек встречалось? Ты, кроме Вороны своей, хоть к одной подошёл? Это не больно, в конце концов!
— Просвещённая монархия — дело полезное, — доказывал менестрель ещё через полчаса жаркой дискуссии. — Вы знаете, что вашим подданным надо, поощряете науки и искусства…
— Я на данный момент только тебя поощряю! А если ты никому, кроме меня, не нужен будешь? — с болью восклицал Хаурун. — Если на науку и искусства всем плевать будет?
— А делать предложение принцессе вы тоже на вершине горы будете? — подтрунивал Толя.
— Нет, — серьёзно отвечал Хаурун. — Обойдусь малым: засыплю её комнату розами и дело с концом!
— Красиво… — задумчиво произнёс менестрель, глядя, как за горами садится солнце. — Люблю закаты. Были бы крылья — полетел бы туда, за солнцем…
— У нас будут крылья, — заверил Хаурун, по привычке ероша ему волосы. — Когда-нибудь будут. — Подумал и добавил: — Братишка… Вскоре в замок приехал гонец в письмом для герцога. Люциус прочёл письмо и сказал:
— Послезавтра выезжаем в столицу.
Спорить с ним никто не решился, таким уверенным тоном он говорил.
Хаурун уныло отправился собирать сумку, да и вообще всеми овладело подавленное настроение. Всем было понятно, что приключения окончились. Принцессу они не нашли, придётся возвращаться ни с чем, Хауруна насильно женят зимой на той, кто покажется министрам наиболее выгодной партией, и никакой власти у него снова не будет.
Толе было до боли жаль короля. Ему приходилось добровольно возвращаться в клетку после того, как попробовал свободы, но ничего нельзя было поделать.
В последний раз менестрель обошёл замок, рассматривая портреты на стенах, гобелены и виды из окон. Так он и встретил Люциуса.
— Вы видели этот портрет? — с живостью спросил герцог, увлекая его в какой-то коридор. Толя оказался перед небольшим портретом молодого человека, стоящего в полный рост.
— Красиво, — заметил менестрель, не зная, что ещё сказать.
— Клянусь быть тебе старшим братом до самой смерти, всегда защищать тебя. А если я не сдержу своего слова, пусть мне на голову упадёт какая-нибудь страшная кара.
— Клянусь быть вам младшим братом, — дрожащим голосом сказал Толя. Мысли его путались. — Клянусь… Клянусь… — повторил он, не в силах больше ничего придумать. — Я вас не предам…
Счастье готово было прорваться позорными слезами: он и не мог вспомнить, чтобы кто-нибудь когда-нибудь так же принимал его, безоговорочно, всецело. Раньше слова были только словами, но теперь древний, как мир, ритуал, словно что-то переломил в нём. Здесь, под пронзительным взглядом неба, всё слова звучали по-другому, а в каждом жесте был смысл. Никогда в жизни Толя не забыл бы этих суток на вершине горы. Они с королём как будто отрешились от той жизни, что ждала их внизу: валялись на мягкой траве, ели ягоды, бегали наперегонки по лесу, боролись врукопашную, всей грудью дышали горным воздухом, ощущая себя при этом бесконечно чистыми и счастливыми. Оказалось, что они способны понимать друг друга с одного взгляда. Умаявшись, они спрятались от полуденного солнца в лесу у ручья и разделили на двоих припасённые хлеб, мясо и вино.
Толя и раньше удивлялся, что с таким несчастливым детством обделённый любовью Хаурун стал человеком поистине добрым, не боящимся показывать свои чувства. Но в этот день король превзошёл самого себя. Кажется, впервые Толя видел его таким счастливым. К вечеру они успели поговорить обо всём на свете и поделиться самым сокровенным, ничего друг от друга не скрывая.
— Я её очень люблю, — признавался Толя. — А на него хочу быть похожим…
— Тоже ледышкой хочешь стать? — удивлялся Хаурун. — Да ну тебя!
— Я сам себя иногда боюсь, — шёпотом говорил Толя. — Того, что хочу…
— А я-то, — темнел лицом Хаурун. — Может, и хорошо, что мне власти никакой нет, а то бы натворил…
— А ещё я боюсь, что меня снова так же изобьют, — тихо говорил Толя, оглядываясь, будто боясь увидеть неподалёку барона Хильдинга. — Иногда думаю: побыстрее бы это случилось, тогда, наверное, нечего будет бояться…
В ответ на это король обнял его, пытаясь защитить, а ещё через некоторое время с жаром доказывал:
— Менестрель, ты всё не так понял! Мужчина — это не признаки пола, это не количество твоих женщин и даже не добыча, пусть и военная! Это не титул, не власть и не богатство! Да я даже не знаю, как тебе объяснить, что это. Внутри себя всё понимаю, а сказать не могу!
— Да так ты только мучаешься! — вопил Хаурун ещё через некоторое время. — Тебя твоё же тело с ума сводит, вот захвораешь — узнаешь! Что ты как монах, мало ли по дороге красивых девушек встречалось? Ты, кроме Вороны своей, хоть к одной подошёл? Это не больно, в конце концов!
— Просвещённая монархия — дело полезное, — доказывал менестрель ещё через полчаса жаркой дискуссии. — Вы знаете, что вашим подданным надо, поощряете науки и искусства…
— Я на данный момент только тебя поощряю! А если ты никому, кроме меня, не нужен будешь? — с болью восклицал Хаурун. — Если на науку и искусства всем плевать будет?
— А делать предложение принцессе вы тоже на вершине горы будете? — подтрунивал Толя.
— Нет, — серьёзно отвечал Хаурун. — Обойдусь малым: засыплю её комнату розами и дело с концом!
— Красиво… — задумчиво произнёс менестрель, глядя, как за горами садится солнце. — Люблю закаты. Были бы крылья — полетел бы туда, за солнцем…
— У нас будут крылья, — заверил Хаурун, по привычке ероша ему волосы. — Когда-нибудь будут. — Подумал и добавил: — Братишка… Вскоре в замок приехал гонец в письмом для герцога. Люциус прочёл письмо и сказал:
— Послезавтра выезжаем в столицу.
Спорить с ним никто не решился, таким уверенным тоном он говорил.
Хаурун уныло отправился собирать сумку, да и вообще всеми овладело подавленное настроение. Всем было понятно, что приключения окончились. Принцессу они не нашли, придётся возвращаться ни с чем, Хауруна насильно женят зимой на той, кто покажется министрам наиболее выгодной партией, и никакой власти у него снова не будет.
Толе было до боли жаль короля. Ему приходилось добровольно возвращаться в клетку после того, как попробовал свободы, но ничего нельзя было поделать.
В последний раз менестрель обошёл замок, рассматривая портреты на стенах, гобелены и виды из окон. Так он и встретил Люциуса.
— Вы видели этот портрет? — с живостью спросил герцог, увлекая его в какой-то коридор. Толя оказался перед небольшим портретом молодого человека, стоящего в полный рост.
— Красиво, — заметил менестрель, не зная, что ещё сказать.
Страница 13 из 27
