Наслаждайся болью, детка

Но меня не просто заберут, Кси… меня казнят одним старым инквизиторским способом. С особым садизмом. Не откажут себе в удовольствии надругаться над моим телом вдоволь: так долго, как я доставлял всем неудобства на земле. Ты не знаешь, сколько у меня врагов, желающих выслужиться перед папенькой Асмодеем, мелких грязных подхалимов, мечтающих возвыситься, и просто злобных псов, жаждущих полакать мою царственную кровь.

— И… и что, ничего с этим нельзя сделать?! — голос Ксавьера предательски задрожал.

— А что ты собрался делать, детка?

— Эй, Ангел… я сдаюсь. — Не может быть, он поверил. — Я хочу сказать «да». Но это не то, не то… чего ты и все от меня ждали. Боль, что я мечтал тебе причинить — моя собственная. Я всегда был никем. Не управлял своей жизнью, делал всё спустя рукава, плыл по течению. Сегодня ночью ты рассказал мне о своей горькой жизни, я не верил, а, допуская хоть на секундочку, что открывшееся — правда, завидовал как полоумный. Быть тобой — всё равно что быть целым миром. А быть с тобой… счастье, которое может быть дано только избранным. Я сбежал, а затем выбросил подарок, пытаясь хоть немного самоутвердиться за твой счёт. Сказать себе, что я тоже чего-то стою. Что я отказал самому дьяволу. Но я настолько трусливый и малодушный, что много лет не мог признаться самому себе, что я голубой. Я знаю, что время делать покаяние не самое подходящее, но ночью у меня его не было. Знаешь, о чём я хочу закричать во всё горло? Чтоб ты не уходил. Чтоб не умирал. Чтоб… чтоб нас не разлучали, — он опустил голову, рассматривая свою руку, перехваченную браслетом. Мне снова хочется впиться в неё, больно впиться, зубами и языком. — Но вместо этого, Ангел… пожалуйста, беги. Не достанься своим мучителям.

— Но так я не достанусь и тебе.

— Никому. Особенно мне. И не позволишь разрушить твою жизнь. Уходи.

— Нет у меня никакой жизни, Кси. А та, что была — стёрта. Каким бы недостойным ты себе сейчас ни казался, а я выбрал тебя. И у меня нет ничего кроме тебя.

— Но… это же западня! — он закрыл лицо. — Они загнали тебя в неё, сделали всё, чтоб… это случилось. Чтоб мы случились. Лишить тебя короны, лишить покоя, лишить любви… и в конце отнять последнее. Заставить умереть. И выхода нет.

— Выход есть, — я подошел стремительно, напугав. Взял Кси за подбородок. — Он страшный, но ты только что подсказал его. Хочешь уйти со мной? Прямо сейчас, не дожидаясь бандитов и новых ловушек? Оставь коробку, вещи не понадобятся. Для этого бегства — ничего не понадобится.

— Что? Что…

— Иди ко мне, — я отстегнул один наручник и надел на свою руку. Притянул малыша ближе, усаживая на колени. Коснулся его нежных растерянных губ, постарался не дрогнуть, пронзая их острыми клыками, подавил его вскрик, подавил внутреннее омерзение, влезая глубже в его раскромсанную плоть и глотая густую, невыносимо солёную кровь. Подавил головокружение, хотя кружилась не голова, а комната… сцена, весь театр, даже воздух, завертевшийся в безумный вихрь… полоски яркого красного света, полоски темноты… Вспышка жуткой боли в голове, обрывок жуткой мысли, жуткий образ одиночества, жуткий голос истинного отца, его не знающие жалости глаза… Всё жуткое, но всё пропадает, уходит в его кровь. Ксавьер платит? Платит за меня… Нет, я не хочу так! Но поздно, слишком поздно. Он согласился, отдал мне всего себя…

Эпилог

Из-под тяжелого и скомканного красного одеяла стыдливо выглядывали пятки. Ангел сидел на подоконнике, курил и смотрел на них с невыразимой нежностью. Ксавьер крепко спал после тяжелой ночи. Ночи с субботы на воскресенье. Да, они пережили её вместе. В комнате всё так же безумно пахло кокаином и сексом. Но можно не волноваться, что малыш обнажён и он сам обнажён — дворецкий не зайдёт. В этом доме нет слуг. В аду вообще не нужны слуги…

Он докурил, сжёг останки сигареты о плоские струи прозрачного пламени, заменявшие в окне стекло, и вернулся в постель.

Теперь у него много времени. Целая вечность, чтобы наслаждаться болью в этих объятьях, слушать резковатый насмешливый голос и утопать в зелёных, всегда немного пьяных глазах…

Быть в вечном долгу. Быть его рабом. О чём Ксавьер даже не подозревает.

— Мы ведь умерли, — прошептал он тихо, с тенью сарказма. — Утречком воскресенья нас нашли в театре огорчительно холодненькими и недвижными. Но это было уже тысячи утречек назад. Мы никогда не вернёмся на землю, детка. Но, разумеется, это ничтожно по сравнению со счастьем быть заложником пекла в твоих руках. Ты не слышишь? Всё правильно, ты не слышишь. Но твоё сердце бьется в прежнем ритме. Прежнего тела… тёплого тела. Искушающего.

Анджело улыбнулся и скользнул кончиками пальцев по его выгнутой спине.