Дядя Джон

Глава 1

Доктор Уотсон

Семнадцатый год нового века сложился для нас удачно. Мне пришлось покинуть военный госпиталь из-за болей в спине — я уже с трудом выстаивал операции. Где-то в верхах замолвили за меня словечко — я стал человеком сугубо штатским и мы вернулись с Холмсом в Сассекс. Здешняя практика была в ужасном небрежении и досталась мне по смехотворной цене. Мы завели лошадь и двуколку. С утра я объезжал своих пациентов, а Холмс возился на пасеке, восстановленной после долгого перерыва. Несмотря на тяготы военного времени, жилось неплохо — наши доходы и сбережения значительно перекрывали более чем скромные потребности. Исполнить долг перед страной — прекрасно и почётно, но правительство достойно отблагодарило Холмса за труды — и в деле с фон Борком, и за помощь с германскими шифрами. К концу войны к нему обращались уже реже, и мой друг с чистой совестью ушёл на покой.

Это были годы полной гармонии между нами — я успокоился, примирился с собой и наступившей старостью. Старость — это вовсе не морщины и седые волосы. Она приходит, когда вы начинаете себя таким не любить. Вы просыпаетесь утром, лежите в постели — пока не шевелясь; мысли и планы на день роятся в вашей голове, и кажется, что вы, как и десять-пятнадцать лет назад, встанете, совершите утренний туалет, позавтракаете и отправитесь сворачивать горы. Но кряхтя, держась за поясницу, вы садитесь на кровати, нашариваете босыми ногами тапочки — и ваша жажда подвигов куда-то испаряется. Встаёте — здесь кольнуло, там заныло. Постель ещё не остыла — и тянет вернуться под одеяло.

К завтраку вы уже немного похожи на человека, но вот с мыслями не в ладах. Вы думаете о планах на день, как о досадной необходимости. Впереди непочатый край работы, а под занавес дня общения с пациентами — какой-нибудь очередной консилиум. Нет, вы ещё полны сил, вы следите за своим здоровьем, и, глядя на ровесников, иногда замечаете, что сами более чем бодры физически. Но душевная бодрость ушла, бесследно потерялась. Старость — самая отвратительная болезнь, и она неизлечима.

К началу войны я заметно сдал, хотя работал по-прежнему много — и бывал в Сассексе только по выходным.

Но Холмс постарел тихо и мудро — иного эпитета не подберу. Я не переставал удивляться тому, что он, кажется, совершенно не скучает, ведя размеренную сельскую жизнь, занимаясь своими пчёлами и только изредка консультируя полицию. Свой досуг он заполнял прогулками и общением с педагогами из школы мистера Стэкхерста. Когда Холмс приезжал в Лондон, он всегда заходил ко мне. Мы, как и в старые добрые времена, бывали в театрах и на концертах, ужинали в наших любимых ресторанах. Он оставался ночевать — в спальне для гостей, всегда ожидавшей его.

Вместе мы спали очень редко, близость случалась ещё реже. Я подбирался к тому, чтобы разменять седьмой десяток, — уже не до безумств, приличествующих молодым. Мы как-то обходили эти вопросы стороной, хотя, казалось, Холмс вынужденно подстроился под моё стремление свести интимную сторону жизни к минимуму. А я малодушно не интересовался его потребностями.

Дважды он предлагал мне переехать к нему. Предлагал не настойчиво — он прекрасно знал, что в профессии своей я заработал за прошедшие годы некоторый авторитет. Я совершенствовался как хирург, не обходил вниманием новшества — а медицина развивалась такими темпами, что приходилось только поспевать.

Мы сошлись вновь в четырнадцатом, когда Холмс вернулся в Англию после трёхлетнего отсутствия. Его отъезд в Соединённые Штаты стал для меня полной неожиданностью. Дела государственной важности. Да… Я, конечно, не имел права его отговаривать. Но только после отъезда Холмса я почувствовал, какая пустота вдруг образовалась в моей жизни, и был совершенно растерян и выбит из колеи. К растерянности примешивался и страх. Что же там было за дело, если мой друг так резко изменил образ жизни, бросил всё и перебрался на другой континент?

Майкрофт изредка сообщал мне, что у Холмса всё хорошо, он жив и здоров, но от подробностей воздерживался. Сам я задавать лишние вопросы не решался. Когда с Пэлл-Мэлл приходили телеграммы, я жадно хватал их, надеясь, что там окажется хоть что-то, кроме сухой короткой фразы «Всё в порядке». Увы.

Правда к 1914 году я стал понимать, что дело и впрямь серьезнее некуда, и страхи мои приняли вполне определённое направление. Майкрофт намекнул, что Штаты мой друг уже покинул, но вернулся ли он в Англию? Этого я не знал и был уверен, что мне не сообщат.

С началом Первой мировой я вновь облачился в военную форму. Меня оставили в Лондоне, направив в госпиталь в Челси. Так что Холмс прожил со мной всё это время в квартире на улице королевы Анны.

У меня хватало ума не терзаться сожалениями о прошедших почти впустую годах. Конечно, мне было в чём каяться, но я рассудил, что это только испортит наши отношения — мой друг будет нервничать, ведь от него даже мысли мои порой не могли укрыться.