Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. Заключительная часть цикла «Неизвестные записки доктора Уотсона». Если вы читали повесть Мейера «Семипроцентный раствор», вы понимаете, что я не могла закончить цикл иначе, но я не и не могла закончить его так, как Мейер. Слишком несправедливо по отношению к Уотсону. Учитывайте предупреждение, но читайте без страха. Там всё будет хорошо.
Добавить в моё избранное
41 мин, 43 сек 19208
Мы благополучно пережили и налёты на столицу, и бомбу, которая упала на северное крыло госпиталя. Чем больше мир вокруг катился к чертям, тем больше мы цеплялись друг за друга, как два последних человека во время потопа. Нам явно не забронировали место на Ковчеге. Скорее мы коротали дни на медленно погружающемся в пучину островке. Но за исключением некоторых возрастных недомоганий, оба ещё были полны сил. В свободное время я много писал — Холмс вновь дал мне разрешение на публикацию рассказов о наших приключениях. Их сметали с прилавков с такой скоростью, что мне начинало казаться, будто они уже переходят в разряд современных мифов или сказок для взрослых, и хотя речь там шла о преступлениях, в это тяжкое время они смотрелись просто развлекательным чтением, на котором люди отдыхали душой.
В Сассексе мы не жили совсем уж в полной изоляции, точнее сказать — Холмс. Гарольд Стэкхерст по-прежнему с ним приятельствовал. Ох, уж эти наши частные школы и молодые педагоги! Когда-то история с Львиной гривой доставила мне несколько неприятных минут, связанных с уколами ревности. И совести, чего уж скрывать… «В описываемый период времени добряк Уотсон почти совершенно исчез с моего горизонта. Он лишь изредка навещал меня по воскресеньям, так что на этот раз мне приходится быть собственным историографом».
Кажется, я отклонился от темы, хотя какая разница — я просто записываю для себя, что вспомнится. Если и есть человек, который прочтёт мои последние воспоминания, он просто сохранит их ради меня и Холмса.
Я долго живу на свете. Мне уже семьдесят восемь. Я не страдаю старческим маразмом, зрение в относительном порядке, слух не подводит, и пусть хожу я с тростью, боюсь, что протянуть смогу ещё долго. Это не радует, совсем не радует. Уже почти год миновал, как Холмс покинул меня, позаботившись напоследок о верном Уотсоне довольно своеобразно.
Удивляюсь, какие выходят сухие строки… Пишу я сам, но медленно. Мне приходится перечитывать написанное три-четыре раза, и пока правлю, я успеваю пережить всё заново, а на бумаге почти ничего не остаётся — только факты.
Но историю с Веной я кое-как надиктовал Уиллу. Несколько фрагментов — уж слишком она личная. Может быть, он вздумает переработать её в повесть — пусть даже присочинит кое-где. Я сам так поступал иногда. К тому времени мало кто вообще поверит, что доктор Уотсон и правда жил на этой земле.
Уильям Майлз, наш маленький Билли… Я называю его иногда «мальчик мой», хотя мальчику уже под сорок. Он в шутку называет меня «дядя Джон», особенно когда мы на людях — это сразу отметает все расспросы. Я не отец, не опекун, не близкий родственник. С чего бы ещё молодому мужчине возиться со стариком? Когда мы одни, он зовёт меня просто по имени. Я примирился с существованием Уилла в моей жизни не сразу, а где-то через полгода после моей утраты. Я его принял отчасти из-за страха перед одиночеством. Задерживаться на этом свете я не собирался, но дом для престарелых, который определённо ждал меня впереди, пугал. Я не хотел оставаться один, но общество совершенно чужих мне людей вкупе с казённым комфортом — такая перспектива казалась мне ещё хуже.
Опять я забегаю вперёд.
Когда Уиллу исполнилось пятнадцать, Холмс помог ему с получением профессии. Мальчик стал учиться на телеграфиста. Его матушка, хотя сын прослужил у нас только лишь три года, считала меня и Холмса чуть ли не благодетелями. В отношении Холмса это было бы справедливо. Он никогда не оставлял Билли своим вниманием, следил за успехами парнишки и, кажется, питал к нему почти отеческие чувства. Мальчик учился старательно, потом быстро пошёл в гору. Он много занимался самообразованием, на что его, кажется, тоже подвигнул Холмс. Они переписывались — мой друг всегда отличался гораздо большим чадолюбием, чем я. И если уж он в своё время пригрел мальчика, то и потом не стал бы разрывать отношения, раз обоим они были необходимы.
Одно письмо от Билли я читал сам по просьбе Холмса — содержало соболезнования по случаю кончины Майкрофта в 1923 году. Для моего друга это был большой удар, хотя как врач я могу сказать, что его старший брат прожил долго и отличался отменным здоровьем, учитывая его малоподвижный образ жизни и избыточный вес. Последние два года он отошёл от дел, но его считали авторитетом, не забывали и обращались за помощью. Собственно, и болеть он стал после ухода на покой — для людей, чья жизнь целиком посвящена работе, уйти в отставку равносильно смерти. Но оставалось ещё одно дело, в котором Майкрофт стоял у руля до последнего — клуб «Диоген». Даже скончался он у себя в кабинете, за столом, заваленным бумагами. Я не решусь доверить и собственному дневнику содержание его завещания. Одна половина небольшого состояния (Майкрофт был, что называется, бессребреником) отошла к брату, а по поводу второй умолчу. Это был первый и единственный раз, когда мы получили хоть какой-то намёк на личную жизнь старшего Холмса.
В Сассексе мы не жили совсем уж в полной изоляции, точнее сказать — Холмс. Гарольд Стэкхерст по-прежнему с ним приятельствовал. Ох, уж эти наши частные школы и молодые педагоги! Когда-то история с Львиной гривой доставила мне несколько неприятных минут, связанных с уколами ревности. И совести, чего уж скрывать… «В описываемый период времени добряк Уотсон почти совершенно исчез с моего горизонта. Он лишь изредка навещал меня по воскресеньям, так что на этот раз мне приходится быть собственным историографом».
Кажется, я отклонился от темы, хотя какая разница — я просто записываю для себя, что вспомнится. Если и есть человек, который прочтёт мои последние воспоминания, он просто сохранит их ради меня и Холмса.
Я долго живу на свете. Мне уже семьдесят восемь. Я не страдаю старческим маразмом, зрение в относительном порядке, слух не подводит, и пусть хожу я с тростью, боюсь, что протянуть смогу ещё долго. Это не радует, совсем не радует. Уже почти год миновал, как Холмс покинул меня, позаботившись напоследок о верном Уотсоне довольно своеобразно.
Удивляюсь, какие выходят сухие строки… Пишу я сам, но медленно. Мне приходится перечитывать написанное три-четыре раза, и пока правлю, я успеваю пережить всё заново, а на бумаге почти ничего не остаётся — только факты.
Но историю с Веной я кое-как надиктовал Уиллу. Несколько фрагментов — уж слишком она личная. Может быть, он вздумает переработать её в повесть — пусть даже присочинит кое-где. Я сам так поступал иногда. К тому времени мало кто вообще поверит, что доктор Уотсон и правда жил на этой земле.
Уильям Майлз, наш маленький Билли… Я называю его иногда «мальчик мой», хотя мальчику уже под сорок. Он в шутку называет меня «дядя Джон», особенно когда мы на людях — это сразу отметает все расспросы. Я не отец, не опекун, не близкий родственник. С чего бы ещё молодому мужчине возиться со стариком? Когда мы одни, он зовёт меня просто по имени. Я примирился с существованием Уилла в моей жизни не сразу, а где-то через полгода после моей утраты. Я его принял отчасти из-за страха перед одиночеством. Задерживаться на этом свете я не собирался, но дом для престарелых, который определённо ждал меня впереди, пугал. Я не хотел оставаться один, но общество совершенно чужих мне людей вкупе с казённым комфортом — такая перспектива казалась мне ещё хуже.
Опять я забегаю вперёд.
Когда Уиллу исполнилось пятнадцать, Холмс помог ему с получением профессии. Мальчик стал учиться на телеграфиста. Его матушка, хотя сын прослужил у нас только лишь три года, считала меня и Холмса чуть ли не благодетелями. В отношении Холмса это было бы справедливо. Он никогда не оставлял Билли своим вниманием, следил за успехами парнишки и, кажется, питал к нему почти отеческие чувства. Мальчик учился старательно, потом быстро пошёл в гору. Он много занимался самообразованием, на что его, кажется, тоже подвигнул Холмс. Они переписывались — мой друг всегда отличался гораздо большим чадолюбием, чем я. И если уж он в своё время пригрел мальчика, то и потом не стал бы разрывать отношения, раз обоим они были необходимы.
Одно письмо от Билли я читал сам по просьбе Холмса — содержало соболезнования по случаю кончины Майкрофта в 1923 году. Для моего друга это был большой удар, хотя как врач я могу сказать, что его старший брат прожил долго и отличался отменным здоровьем, учитывая его малоподвижный образ жизни и избыточный вес. Последние два года он отошёл от дел, но его считали авторитетом, не забывали и обращались за помощью. Собственно, и болеть он стал после ухода на покой — для людей, чья жизнь целиком посвящена работе, уйти в отставку равносильно смерти. Но оставалось ещё одно дело, в котором Майкрофт стоял у руля до последнего — клуб «Диоген». Даже скончался он у себя в кабинете, за столом, заваленным бумагами. Я не решусь доверить и собственному дневнику содержание его завещания. Одна половина небольшого состояния (Майкрофт был, что называется, бессребреником) отошла к брату, а по поводу второй умолчу. Это был первый и единственный раз, когда мы получили хоть какой-то намёк на личную жизнь старшего Холмса.
Страница 2 из 12
