Обернись, но не сейчас

Серое безмолвие, как туман над водой. Руки мои тонут по локоть в ватной сырости, влага забивает горло. Я пытаюсь кричать, бьюсь беспомощно, как выброшенный на скалы дельфин, — но ты не слышишь меня.

Ты проходишь мимо, отгороженный прозрачной стеной, — это лёд твоих глаз держит меня по ту сторону тротуара. Я сам всё разрушил, упустил тебя, как азартный игрок — шаткий призрак победы. Я танцевал на углях, и ветер трепал мои пальто и шарф. Ты молча держался позади, прикрывая мне спину. Я снова увлёкся, в тысячный раз, но забыл, что теперь позади — стена. Увернулся от гранаты, смеясь, а она пролетела надо мной и взорвала стену. Как отстроить её заново, из кусков? Ты — безвозвратно разбитая мозаика, поблёкший витраж. Я хочу оживить краски, но не смею прикоснуться.

Взгляни на меня.

Ты смотришь сквозь лондонский воздух прозрачными от горя глазами. Ты растворяешься в дожде, а я беспомощной тенью бреду следом. Хочу воскресить тебя, как искру, дремлющую под пеплом, но угли залиты водой.

Обернись.

Я помню жар твоих губ на моём животе и тёмное пламя из-под ресниц. Ты смотрел снизу вверх, опаляя бёдра мои поцелуями, а я изнывал от желания. Твой взгляд побеждал и возвеличивал меня. Я был мыслью, точной и острой, как клинок, и был кипящей страстью — лишь благодаря тебе.

Посмотри на меня снова. Верни мой разум, мужество, любовь. Твои пальцы на моей коже, как раскалённые добела ключи — ставят печать, вводят пароль и открывают Чертоги разума. Сейчас я один и трясусь у порога, как жалкий бездомный, потому что врата заперты тобой. Помоги мне.

Я неслышно крадусь по крышам, как вор, заглядываю в твои окна. Ты завариваешь чай на две кружки каждый вечер и подолгу сидишь, закрыв лицо руками. Я царапаю подбородок о металл и черепицу и размазываю кровь по губам, глотаю солёную пыль. Распластываюсь, как зверь в засаде, впиваюсь зубами в кулак, чтобы не завыть в голос.

Подними же глаза хоть раз. Я смотрю на тебя. Я тебя жду. Помнишь, как я пролил чай на себя, халат промок и облепил тело? Ты испугался, что будет ожог, сорвал с меня пояс… В твоей новой квартире полы кафельные, больничные. А тогда ты вжимал меня в тёплый паркет, пахнущий деревом, чаем с корицей и горькими сигаретами. Мои плечи горели от твоих укусов, ты входил жёстко, глубоко, затыкая мои ругательства рваными поцелуями.

Мы опрокинули светильник, едва не сорвали шторы в темноте, и пятна жёлтой луны прыгали перед моими глазами. Знаешь, то дело о пропавшей девушке я раскрыл за полторы минуты — пока лежал, распластанный под тобой, и горячая дрожь оргазма сотрясала моё тело.

Не смотри на меня. Я брал, ничего не давая взамен, как беззаботный мальчишка. Я довёл игру до смертельного абсурда и спас тебя так, что теперь ты погибаешь в мучениях. Хочу защитить тебя от себя самого. Помоги же мне — не оборачивайся.

Забудь меня, Джон.

Джон, обернись.

Джон…

Согрей меня

Холодный свет разрезает темноту, прорывается сквозь занавески. Я размазываю пальцем тусклый блик по стеклу, не рискуя распахнуть окно. Мне кажется, что где-то среди крыш — ты.

Лунные брызги путаются в твоих волосах, зажигают глаза кошачьей прозеленью. Ты мой неуёмный охотник за призраками, безжалостный шахматист. Просчитываешь ходы на сотню вперёд, пешки ходят сами — а ты, заскучав, сбрасываешь их с доски. Фигурки разбиваются на куски.

Краешек блюдца отколот. Я глотаю безвкусную еду, щурясь на задёрнутые шторы, как будто ты ворвёшься ко мне вместе с лунным светом и потребуешь снова бежать. Видишь, я теперь не расстаюсь с пистолетом. Не знаю, кого хочу застрелить: призрака или свою боль?

Я цепенею без твоего азарта. Холод пробирается в мои кости, и я выпиваю залпом приготовленный для нас чай — обжигающий, пряный, с молоком, как ты любишь. Прости, что тебе не достанется. Я заварю ещё.

Ощущаю твой взгляд на своих губах. Если обернусь, ты схватишь меня за плечи, а я затолкаю тебя в чей-то гулко-пустынный двор. Впечатаю в стену, вожмусь всем телом, чтобы чувствовать, как ты силён и жарок. Тебя лихорадит от желания, я ловлю поцелуем бешеный пульс на шее, губы твои сухие и твёрдые, бесстыдно жадные. Только я это знаю, больше никто.

В ванной разбито зеркало, говорят — дурная примета. Отражение моё дробится в мутном стекле, я становлюсь хрупким и ломким. Наверное, примета не лжёт. Я рассыпаюсь на сотни звенящих осколков, чьи-то подошвы топчут мне грудь. Невыносимая тяжесть вот-вот раздавит меня, но я чувствую твой взгляд.

И, как феникс, восстаю из пепла, потому что взгляд твой — искра огня. Ты поглощаешь меня и сам отдаёшься безраздельно. Глаза твои — как морская волна на солнце, горят изнутри синевой и зеленью. Топят меня. Поднимают ввысь. Твоя кожа нежно-белая, обманчиво прохладная, я хочу согреть её, но обжигаю руки.

Соски твои солоновато-сладкие, раскалённые.