Фандом: Ориджиналы. Пассажиры толпились в тамбуре и у выходов, толкая друг друга и переругиваясь. Наконец показалась платформа, заполненная встречающими, проплывающими мимо все медленнее и медленнее, пока движение поезда не прекратилось совсем. Люди, нагруженные сумками и пакетами, спешно выбирались наружу. Последними вагон покидали молодые люди с огромными рюкзаками.
Добавить в моё избранное
3 мин, 35 сек 8051
— … Да пошел ты! Знать тебя не хочу! И не смей больше мне писать! — из-за закрытой двери купе доносилась ссора.
— Я, конечно, пойду. Только как ты будешь домой со всем снаряжением одна добираться?
— Такси возьму, — обиженно буркнули в ответ, заметно, впрочем, успокоившись.
— Такси она возьмет… Ну, удачи, — язвительно ответил мужчина, высовываясь в коридор…
… Поезд Вильнюс — Москва медленно прибывал на Белорусский вокзал. Пассажиры толпились в тамбуре и у выходов, толкая друг друга и переругиваясь. Наконец показалась платформа, заполненная встречающими, проплывающими мимо все медленнее и медленнее, пока движение поезда не прекратилось совсем. Люди, нагруженные сумками и пакетами, спешно выбирались наружу. Последними вагон покидали молодые люди с огромными рюкзаками. Пожилая проводница покачала головой — она слышала всю ссору и теперь сочувственно смотрела вслед неподелившей какую-то мелочь паре…
— Ну так что, тебя подбросить до дома, или сама? — Кирилла встречали друзья, и, на самом деле, ему не хотелось афишировать случившийся между ними разлад. Впрочем, он все еще надеялся на примирение, хоть и понимал, что это невозможно — Ира ни за что не придет просить прощения первой, а он сам не в силах будет забыть совершенно глупую, на его взгляд, ревность к творчеству и товарищам по музыкальной группе. Внутри снова поднялось глухое раздражение — на что, по ее мнению, он будет жить, если уйдет из группы?
— Ладно, так уж и быть. Подбросить, — ишь, какая сговорчивость, только посмотрите на нее!
Последние часы прошли на удивление мирно. Кирилл смотрел на Иру, а сама Ира — в окно, так, словно она вернулась из кругосветного путешествия, продлившегося как минимум год, а не провела две недели на Куршской косе. Окончательно теперь уже бывшие любовники распрощались у порога Ириной квартиры, так и не сказав друг другу ни слова.
— Чего ты так хмуришься? Опять с Иркой, что ли, поцапались? — Ваня, лучший друг Кирилла, всегда отличался проницательностью. — Да вернется она, не переживай. Как миленькая прибежит, вот увидишь!
— Не прибежит, — Кирилл покачал головой. — Расстались мы, Вань. Меня приревновали к гитаре. Или к стихам. Или к группе. Черт их разберет, этих женщин.
— Ну и поделом ей. Не вешай нос, приятель! — Ваня аккуратно припарковал машину около подъезда дома, где они с Кириллом снимали двушку. — Есть, небось, хочешь?
— Хочу, — Кирилл задумался. — Но сначала — душ. И чистая одежда.
— Хорошо-хорошо.
— А потом я напьюсь. Ты со мной?
— Нет, — и, взглянув на ошарашенного Кирилла, добавил: — Только попробуй! У нас завтра репетиция, а ты напиться хочешь…
— А, черт, забыл.
Но Ваня не унимался:
— Я тебя заставлю поработать с новым материалом, вся дурь из головы вылетит.
— Ну… Попробуй.
Через пару часов, когда Кирилл наконец вышел из ванны, смыв с себя грязь и засунув пропахшую дымом одежду в стиральную машинку, когда был съеден заказанный по приезде обед и когда солнце перестало заглядывать прямо в окна, поднявшись в зенит, Ваня принес гитару.
— Ну что, братец, готов? И только посмей халтурить! — Ваня шутливо показал приятелю кулак, но, не дождавшись никакой реакции, подошел и ободряюще хлопнул Кирилла по плечу. — Не вешать нос! Нашел, из-за чего расстраиваться!
— Да не в Ире дело, — вяло отмахнулся Кирилл, хотя весь его вид говорил об обратном. — А в этой глупой ревности. Вот скажи, как можно было приревновать к нотам, к словам, да к гитаре той же?
— Сам же сказал — кто их поймет, этих баб, — Ваня философски пожал плечами. — Приревновала, и бог с ней. Не ты первый, не ты последний.
Кирилл тяжело вздохнул и взял гитару. Деревянная поверхность была теплой на ощупь — летнее солнце успело нагреть комнату, добравшись в самые потаенные уголки и, кажется, даже заглянув в ящики и шкафы. Он ловкими пальцами сначала бесцельно перебирал струны, а потом, повинуясь какому-то внутреннему порыву, взял первые аккорды давно знакомой песни, поймав себя на том, что вот он и дождался повода ее спеть.
Поздно… ночью… через все запятые дошел наконец до точки.
Адрес. Почта. Не волнуйся, я не посвящу тебе больше ни строчки.
Тихо. Звуки. По ночам до меня долетают редко.
Пляшут буквы. Я пишу и не жду никогда ответа.
Мысли. Рифмы. Свет остался, остался звук — остальное стерлось.
Гаснут цифры. Я звонил, чтобы просто услышать голос.
Всадник замер. Замер всадник, реке стало тесно в русле.
Кромки… грани… Я люблю, не нуждаясь в ответном чувстве.
«… Не нуждаясь в ответном чувстве», — даже когда замолк последний аккорд, слова все еще оставались в комнате, затаившись тенями по углам — слишком яркие, чтобы просто раствориться в наступившей тишине. Ваня замер. Наверное, сейчас было бы правильным уйти, дать другу осознать свое одиночество.
— Я, конечно, пойду. Только как ты будешь домой со всем снаряжением одна добираться?
— Такси возьму, — обиженно буркнули в ответ, заметно, впрочем, успокоившись.
— Такси она возьмет… Ну, удачи, — язвительно ответил мужчина, высовываясь в коридор…
… Поезд Вильнюс — Москва медленно прибывал на Белорусский вокзал. Пассажиры толпились в тамбуре и у выходов, толкая друг друга и переругиваясь. Наконец показалась платформа, заполненная встречающими, проплывающими мимо все медленнее и медленнее, пока движение поезда не прекратилось совсем. Люди, нагруженные сумками и пакетами, спешно выбирались наружу. Последними вагон покидали молодые люди с огромными рюкзаками. Пожилая проводница покачала головой — она слышала всю ссору и теперь сочувственно смотрела вслед неподелившей какую-то мелочь паре…
— Ну так что, тебя подбросить до дома, или сама? — Кирилла встречали друзья, и, на самом деле, ему не хотелось афишировать случившийся между ними разлад. Впрочем, он все еще надеялся на примирение, хоть и понимал, что это невозможно — Ира ни за что не придет просить прощения первой, а он сам не в силах будет забыть совершенно глупую, на его взгляд, ревность к творчеству и товарищам по музыкальной группе. Внутри снова поднялось глухое раздражение — на что, по ее мнению, он будет жить, если уйдет из группы?
— Ладно, так уж и быть. Подбросить, — ишь, какая сговорчивость, только посмотрите на нее!
Последние часы прошли на удивление мирно. Кирилл смотрел на Иру, а сама Ира — в окно, так, словно она вернулась из кругосветного путешествия, продлившегося как минимум год, а не провела две недели на Куршской косе. Окончательно теперь уже бывшие любовники распрощались у порога Ириной квартиры, так и не сказав друг другу ни слова.
— Чего ты так хмуришься? Опять с Иркой, что ли, поцапались? — Ваня, лучший друг Кирилла, всегда отличался проницательностью. — Да вернется она, не переживай. Как миленькая прибежит, вот увидишь!
— Не прибежит, — Кирилл покачал головой. — Расстались мы, Вань. Меня приревновали к гитаре. Или к стихам. Или к группе. Черт их разберет, этих женщин.
— Ну и поделом ей. Не вешай нос, приятель! — Ваня аккуратно припарковал машину около подъезда дома, где они с Кириллом снимали двушку. — Есть, небось, хочешь?
— Хочу, — Кирилл задумался. — Но сначала — душ. И чистая одежда.
— Хорошо-хорошо.
— А потом я напьюсь. Ты со мной?
— Нет, — и, взглянув на ошарашенного Кирилла, добавил: — Только попробуй! У нас завтра репетиция, а ты напиться хочешь…
— А, черт, забыл.
Но Ваня не унимался:
— Я тебя заставлю поработать с новым материалом, вся дурь из головы вылетит.
— Ну… Попробуй.
Через пару часов, когда Кирилл наконец вышел из ванны, смыв с себя грязь и засунув пропахшую дымом одежду в стиральную машинку, когда был съеден заказанный по приезде обед и когда солнце перестало заглядывать прямо в окна, поднявшись в зенит, Ваня принес гитару.
— Ну что, братец, готов? И только посмей халтурить! — Ваня шутливо показал приятелю кулак, но, не дождавшись никакой реакции, подошел и ободряюще хлопнул Кирилла по плечу. — Не вешать нос! Нашел, из-за чего расстраиваться!
— Да не в Ире дело, — вяло отмахнулся Кирилл, хотя весь его вид говорил об обратном. — А в этой глупой ревности. Вот скажи, как можно было приревновать к нотам, к словам, да к гитаре той же?
— Сам же сказал — кто их поймет, этих баб, — Ваня философски пожал плечами. — Приревновала, и бог с ней. Не ты первый, не ты последний.
Кирилл тяжело вздохнул и взял гитару. Деревянная поверхность была теплой на ощупь — летнее солнце успело нагреть комнату, добравшись в самые потаенные уголки и, кажется, даже заглянув в ящики и шкафы. Он ловкими пальцами сначала бесцельно перебирал струны, а потом, повинуясь какому-то внутреннему порыву, взял первые аккорды давно знакомой песни, поймав себя на том, что вот он и дождался повода ее спеть.
Поздно… ночью… через все запятые дошел наконец до точки.
Адрес. Почта. Не волнуйся, я не посвящу тебе больше ни строчки.
Тихо. Звуки. По ночам до меня долетают редко.
Пляшут буквы. Я пишу и не жду никогда ответа.
Мысли. Рифмы. Свет остался, остался звук — остальное стерлось.
Гаснут цифры. Я звонил, чтобы просто услышать голос.
Всадник замер. Замер всадник, реке стало тесно в русле.
Кромки… грани… Я люблю, не нуждаясь в ответном чувстве.
«… Не нуждаясь в ответном чувстве», — даже когда замолк последний аккорд, слова все еще оставались в комнате, затаившись тенями по углам — слишком яркие, чтобы просто раствориться в наступившей тишине. Ваня замер. Наверное, сейчас было бы правильным уйти, дать другу осознать свое одиночество.
Страница 1 из 2
