Днём

— Поттер, ты рассказал ей о нас?! — вдруг воскликнул Рон.

Гарри видел, как подрагивала челюсть Рона, — он едва сдерживал смех.

— Прости, дружище, я не мог больше скрывать. — Гарри сжал зубы, хотя всё равно чувствовал, что вот-вот не выдержит и улыбнётся.

— Да ну вас! — Джинни всё поняла и, пусть тон её был возмущенный, не выглядела злой.

Днём они были счастливы.

Рон задержался у них на несколько часов, рассказал о Чарли, который притащил в дом драконье яйцо. Не хотел уезжать обратно в Румынию, но и работу бросить не мог. Это напомнило о Хагриде, Гарри и Рон во всех подробностях расписали Джинни историю о Норберте, о том, как отрабатывали наказание вне школьных стен после отбоя, за то, что бродили вне школьных стен после отбоя (ирония дошла до них только сейчас), как потом весь факультет устроил им бойкот. Оказалось, через это проходили все новички, когда лишались больше пятидесяти баллов, а у гриффиндорцев повод находился всегда. Повзрослев, Гарри и Рон, по традиции, тоже провожали тяжелыми взглядами нашкодивших младшекурсников. Правда, потом Рон стал старостой и тайно угощал бедолаг какой-нибудь сладостью, чтобы те совсем не падали духом.

Так они разговорились о Хогвартсе, вспомнили многие забавные истории, а потом Рон вдруг засобирался домой. Гарри догадался, что Рон что-то вспомнил, поэтому и убегал. Они как раз упомянули в разговоре Гермиону, может, она озадачила Рона чем-то, а тот и забыл?

Джинни, морщась, отклеивала пластырь. Гарри присел рядом и предложил помощь.

— Рон как-то резко убежа-а-ал, — последнее Джинни прокричала — Гарри сдёрнул полоску с её щеки.

— Извини! — Он дотронулся до красноватого участка кожи, Джинни вздрогнула, но не отстранилась. Гарри подул на больное место, а потом сказал: — Вот как правильно нужно дуть на ранки.

Джинни резко сорвала пластырь с его лба. Скорее неожиданно, чем больно, но Гарри все равно вскрикнул. А потом Джинни, как и утром, подула со всей силы.

— Вот это ты зря, у тебя еще всё лицо в нём, а я теперь свободен!

— А я буду на тебя приклеивать.

Но, конечно, использованные пластыри приклеивались уже не так хорошо, они еле-еле держались, неприятно болтались на лице и руках, но Гарри позволял Джинни клеить на себя новые и новые полоски в цветочек.

— Помирись с Гермионой, а? — Осталось отклеить всего несколько штук, и у него получалось это не так больно, как у Джинни, так что теперь она не убежала бы от разговора…

Джинни промолчала, настроение у неё явно испортилось.

— Так глупо поссорились, хотя год не виделись. Признай же, что скучаешь.

Она резко встала, сложила руки на груди.

— Да, скучаю! Мне не хватает Гермионы. А знаешь, кого ещё? Фреда! — голос её дрожал, но хотя бы от злости, а не от слёз.

Гарри тяжело вздохнул.

— Джин, я делаю всё, чтобы тебя отвлечь. И не только тебя, себя тоже. Лучше чувствовать себя свиньёй, из-за того, что я счастлив тут с тобой, чем днями лежать в кровати и пересчитывать людей, погибших по моей вине. Это я и так прекрасно делаю по ночам, когда ворочаюсь и мешаю тебе спать.

— Знаю, — тихо сказала Джинни. — Прости, давай пока не будем об этом? — она взяла его за руку.

Ладонь была холодная, как и её ступни, которыми она любила прижиматься к его голым икрам. Прохладное касание, согревающее его каждую мучительную ночь.

Но хотя бы днём они были счастливы.