Искупление

— А как же вы разговариваете, ведь ты не понимаешь испанский?

Девочка посмотрела на нее с недоумением:

— Мы уже давно плывем на этом корабле, так что ты по-испански будешь la madre, а Изабелита — la amiga. А сам корабль — la nave… — она вдруг протянула Арабелле руку и с гордостью сказала: — Мама, посмотри, что у меня есть!

На ладони у девочки была золотая ладанка в форме ковчега — скорее всего, внутри находилась частица святых мощей или какая-то иная реликвия.

— Где ты это взяла, Эмили? — строго спросила Арабелла.

— Мне дала она — девочка махнула рукой в сторону Изабелиты, которая поднялась на ноги и, серьезно хмуря бровки, рассматривала миссис Блад.

— Но это очень ценная вещь, девочка моя, боюсь, что ее придется вернуть.

Эмилия надула губы, упрямо глядя исподлобья такими же синими, как у Питера, глазами:

— Я отдала ей мою ракушку. Ну, ту самую…

— Ту, что ты нашла во время нашей последней прогулки возле Кингстона? — Арабелла помнила на редкость красивую, переливающую бирюзовыми оттенками перламутровую раковину, являющуюся главным сокровищем девочки: — А разве тебе не хотелось хранить ее вечно на память об Ямайке?

— Хотелось…

— Изабелита! — их разговор привлек внимание сеньоры де Эспиноса, и она подошла к дочке, вопросительно взглянув в сторону Арабеллы.

— Эмили, тогда тем более нужно вернуть ладанку. Будь хорошей девочкой, и я попрошу отца рассказать тебе вечером одну из его историй.

— Про морских чудовищ? — насупившаяся было Эмили просияла.

— Думаю, что без чудовищ там точно не обойдется, — уверила ее мать. 

Арабелла обернулась к сеньоре де Эспиноса и с улыбкой сказала, тщательно подбирая испанские слова:

— Это принадлежит вашей дочери, сеньора де Эспиноса.

— Благодарю вас, сеньора… — в голосе жены дона Мигеля было удивление.

— Прошу меня извинить, мы не представлены, — спохватилась Арабелла: откуда бы ей знать, как зовут ее собеседницу. — Но я слышала, как к вам обращался стюард. Я миссис Блад.

— А это, вероятно, — вашей, миссис Блад, — настороженность ушла из глаз сеньоры де Эспиноса, и она тепло улыбнулась. 

В ее руках была ракушка Эмилии, и обмен сокровищами состоялся по всем правилам дипломатии — правда, сопровождаемый вздохами сожаления самых заинтересованных сторон. 

Вечером Арабелла рассказала мужу о «происшествии», добавив, что неизвестно как еще отнесется де Эспиноса к дружбе девочек, и возможно, стоит предостеречь Эмилию, на что Блад ответил, что дон Мигель будет последним болваном, если начнет вмешиваться. 

На Мартинике караван сделал остановку для пополнения припасов. Плавание шло своим чередом, погода оставалась неизменно благоприятной, и Беатрис много времени проводила на палубе. Она несколько раз разговаривала с приветливой миссис Блад, в то время как их девочки играли в каком-нибудь закутке на палубе. Видела она и мужа англичанки, весьма примечательного темноволосого мужчину с пронзительным взглядом удивительно светлых для его смуглого лица глаз. Прежде ей не было дела до находящихся на борту англичан, а теперь она обратила внимание, что по длинному столу в кают-компании будто проходит незримая граница — испанцы, во главе с капитаном, собирались на одном его конце, а подданные английской короны — на противоположном. Никаких столкновений, правда, пока что не случилось — наоборот, и те, и другие соревновались в учтивости. Но Беатрис заметила и еще одну вещь — Мигель не участвовал в преувеличено любезном общении, он вообще избегал смотреть на представителей нации, которая была вечным антагонистом Испании, и лишь по стечению обстоятельств вошла в альянс с их страной.

Беатрис знала о нелюбви — если не сказать большего, которую муж испытывал к англичанам: до нее доходили слухи о гибели младшего из братьев де Эспиноса. Но однажды она перехватила быстрый взгляд мужа, брошенный им как раз на супруга миссис Блад, и у нее перехватило дыхание от того, какая в нем сверкнула ненависть. Беатрис встревоженно вгляделась в его лицо, но не увидела ничего, кроме холодного равнодушия. Она попыталась успокоить себя, твердя, что ей все почудилось. Однако невозможно было не заметить, что с тех пор, как они отплыли из Гаваны, воодушевление оставило Мигеля, он вдруг стал угрюмым и неразговорчивы, совсем как прошлой зимой, после своей отставки. 

Недоумение Беатрис усилилось, когда два дня спустя он сурово выговорил ей за то, что она позволяет Изабелле дружить с маленькой англичанкой.

— Я не понимаю вашего неудовольствия, дон Мигель. Почему бы им не поиграть под присмотром служанок? 

Мрачно хмурившийся де Эспиноса ответил:

— Мне неприятно видеть, что моя дочь общается с… еретичкой. Неужели нельзя найти для Изабеллы более подходящую компанию? 

— Это же дети, какой в том грех?