Искупление

Он обязательно последует за этим голосом, только немного соберется с силами…

3. Любовь и страдания сеньориты Сантана

Утром следующего дня Беатрис вошла в комнату де Эспиносы в сопровождении Лусии. Рамиро заканчивал перевязку, и Беатрис сглотнула, бросив взгляд на покрасневшую от крови воду в небольшом тазу. Однако врач казался довольным.

— Доброе утро, сеньорита Сантана.

— Доброе утро, сеньор Рамиро. И думаю, вы может обращаться ко мне по имени, ведь я теперь ваша помощница. Как прошла ночь?

— Лучше, гораздо лучше. Вот, взгляните, сеньорита Беатрис, — доктор указал ей на ворох скомканных, в бурых пятнах, бинтов: — Вы же не боитесь вида крови? — Беатрис сжала губы и покачала головой, что вызвало у него добродушную усмешку: — Кровотечение почти прекратилось и воспаление проходит, это хороший признак.

— Я рада. Лусия, убери здесь и принеси воды.

Дождавшись, когда служанка уйдет, Беатрис неожиданно для самой себя задала вопрос:

— Сеньор Рамиро, вам, быть может, известно это имя — Арабелла?

— Кто… Откуда оно известно вам?! — опешил врач.

Беатрис смутила такая реакция, и она не знала, что ответить, но Рамиро уже догадался:

— Я понял. Дон Мигель иногда зовет ее в забытьи. Увы, с этим именем у него связаны тяжелые воспоминания. 

— Простите… — Беатрис корила себя за любопытство и бестактность.

— Вам не за что просить прощения, сеньорита Беатрис. Вы не могли знать.

Возвращение Лусии, которая несла большой кувшин с водой, заставило обоих прервать разговор. Водрузив свою ношу на столик, она выжидающе уставилась на свою госпожу.

— Сеньор Рамиро, для вас приготовлен завтрак, Лусия проводит вас. 

Оставшись одна, Беатрис привычным уже движением дотронулась до лба де Эспиносы: лихорадка не отпускала его, но даже сравнительно небольшого опыта девушке хватало, что бы понять, что ему и в самом деле лучше. Она решила вновь обтереть его, и на этот раз, запретив себе «неуместный душевный трепет» — как ей услужливо подсказал неугомонный внутренний голос, спокойно закатала простынь чуть выше колен раненого.

Беатрис негромко напевала старинную андалусскую песенку. Вчера она удивилась благотворному воздействию колыбельной, ну раз так, то ей не составит труда петь еще.

Она уже почти закончила, когда вдруг ощутила какое-то изменение — вернее, напряжение, — разлившееся в воздухе. Подняв голову, она встретилась глазами с пристальным, совершенно осмысленным взглядом дона Мигеля. Беатрис стало не по себе. У нее возникло впечатление, что вовсе не ее он ожидал увидеть. А кого? Своего врача? Ту женщину, чье имя он твердил вчера в бреду? И вместе с тем, она почувствовала облегчение и радость. Подумав, что, возможно, дон Мигель еще не до конца пришел в себя, она решилась заговорить:

— Вы помните, что были ранены, дон Мигель? А потом вы пожелали вернуться в Ла Роману?

Он опустил веки в знак согласия. Беатрис увидела, как он провел языком по сухим, потрескавшимся губам.

— Вы хотите пить?

Едва заметный кивок. Тогда она взяла стоявшую на столике чашку с водой и, осторожно приподняв голову раненого, поднесла к его губам. Напившись, дон Мигель спросил, с трудом выговаривая слова и без особой любезности в хриплом голосе:

— Что вы… здесь делаете… сеньорита Сантана?

Девушка растерялась:

— Ухаживаю за вами…

— Вы?

В одном слове было море скептицизма, и Беатрис стало обидно:

— А что в этом такого? Я часто помогаю монахиням в больнице. Так что пусть это вас не смущает.

Уголок рта де Эспиносы дернулся в подобии усмешки:

— Как по мне… так это вы… смущены, сеньорита Сантана…

Тут уж Беатрис рассердилась и выпалила:

— Вовсе нет! На одре болезни между высокородным сеньором и убогим нищим… — она осеклась: да что же это на нее нашло! Уже во второй раз с ее языка, прежде чем она успевает прикусить его, слетает бестактность… или дерзость!

— Нет никакой разницы? — усмешка на его губах стала явственней.

Некоторое время де Эспиноса молчал, опустив веки, и Беатрис уже подумала, что он вновь потерял сознание, но вот взгляд раненого упал на нее:

— И в этом вы… абсолютно правы, сеньорита. 

Дон Мигель попробовал осторожно вздохнуть и раскаленный гвоздь, засевший в его груди, немедленно напомнил о себе. А ее пальцы такие прохладные… От слабости у него закрывались глаза, однако он пробормотал, прежде чем целительный сон завладел им:

— Что же, продолжайте… то, что вы так хорошо начали… сеньорита Сантана…

«Глупо отрицать очевидное… Я люблю его»… — Беатрис нервно дернула затянувшийся на шелковой нитке узелок.

«Ах, тихоня-Беатрис, — вредным голосом маленькой девочки пропела та ее ипостась, которая вечно спорила или насмешничала, оставаясь при этом в стороне.