Фандом: Капитан Блад. Постканон. 1707 год. Вот и наступил для дона Мигеля де Эспиносы момент подводить итоги.
Добавить в моё избранное
23 мин, 2 сек 16622
Диего, пылкий и упрямый; часто, слишком часто идущий на поводу своих желаний. Сколько раз он попадал в передряги, из которых выпутывался лишь чудом. С годами он, конечно, стал осмотрительнее и не в пример больше прислушивался к голосу разума, но не утратил присущей его натуре импульсивности.
Так почему же он, в роковом для них мае 1686-го, не предвидел того, что Диего, глубоко уязвленный потерей кораблей у берегов Мартиники, не смирится с унизительным поражением и пойдет наперекор его просьбам?
Наверняка, он смог бы предотвратить очередное безрассудство брата, если бы остался на Пуэрто-Рико, но ему надо было спешить в Санто-Доминго. А потом… потом он, пожираемый чувством вины, мог лишь медленно сходить с ума от ненависти…
В конце аллеи показалась жена, и де Эспиноса почувствовал, что невольно улыбается.
Время оказалось милосердным к его Беатрис: ее походка была все так же легка, движения грациозны, и в темных волосах почти не было серебра, вот только черты лица стали строже. Его жена, его сокровище… За какие же неведомые добродетели Небо ниспослало ему такой дар?
Жизнь вдруг увиделась де Эспиносе пестрым гобеленом, где причудливым узором сплелись любовь и ненависть, триумф и отчаяние. Убери одну нить — и узор станет другим, а то и вовсе исчезнет. После гибели брата гобелен ткался лишь из черной нити горя и боли, и алой — ярости. Де Эспиноса жил лишь местью и во имя мести. Но однажды все изменилось. Он вспомнил безумный осенний день, когда бросился в погоню за своенравной дочерью алькальда Сантаны. И догнал, и сделал своей. И полотно его жизни неожиданно вновь вспыхнуло ярким многоцветьем. И единственное, о чем ему оставалось сожалеть — что его гордыня и упрямство причинили ей слишком много страданий…
Жена подошла к нему, и де Эспиноса обнял ее за плечи, прижимая к себе.
— Что пишет Изабелита?
Беатрис удивленно вскинула голову:
— Как ты догадался, что пришло письмо?
— Да вот, догадался, — усмехнулся он.
— Она пишет, что все благополучно, и я уверена, что так и есть.
— Даст Бог, так будет и дальше, — Де Эспиноса жадно вглядывался в ее лицо, будто желая запечатлеть в памяти каждую черточку. — Моя маленькая сеньорита Сантана, тебе было тяжело со мной?
— Я счастлива с тобой, Мигель, но… почему ты спрашиваешь?
Де Эспиносе так много нужно было сказать ей, но дыхание перехватило. Он попытался набрать в грудь воздуха и не смог. И в этот миг ясно осознал, что отпущенное ему время истекает. Что оно уже истекло.
— Мигель! — отчаянно вскрикнула Беатрис
— Я всегда любил тебя… Беатрис…
А затем из дальнего далека надвинулся шелест волн, и де Эспиноса почувствовал на губах соленый вкус моря…
— Мигель!
Худощавый подросток на краю мола оборачивается и радостно улыбается, увидев бегущего к нему мальчика помладше.
Море шумит уже совсем близко, и в его голосе Мигелю удается наконец расслышать то, что чудилось ему всю его жизнь
— Ты мой… мой… Теперь и навсегда!
Так почему же он, в роковом для них мае 1686-го, не предвидел того, что Диего, глубоко уязвленный потерей кораблей у берегов Мартиники, не смирится с унизительным поражением и пойдет наперекор его просьбам?
Наверняка, он смог бы предотвратить очередное безрассудство брата, если бы остался на Пуэрто-Рико, но ему надо было спешить в Санто-Доминго. А потом… потом он, пожираемый чувством вины, мог лишь медленно сходить с ума от ненависти…
В конце аллеи показалась жена, и де Эспиноса почувствовал, что невольно улыбается.
Время оказалось милосердным к его Беатрис: ее походка была все так же легка, движения грациозны, и в темных волосах почти не было серебра, вот только черты лица стали строже. Его жена, его сокровище… За какие же неведомые добродетели Небо ниспослало ему такой дар?
Жизнь вдруг увиделась де Эспиносе пестрым гобеленом, где причудливым узором сплелись любовь и ненависть, триумф и отчаяние. Убери одну нить — и узор станет другим, а то и вовсе исчезнет. После гибели брата гобелен ткался лишь из черной нити горя и боли, и алой — ярости. Де Эспиноса жил лишь местью и во имя мести. Но однажды все изменилось. Он вспомнил безумный осенний день, когда бросился в погоню за своенравной дочерью алькальда Сантаны. И догнал, и сделал своей. И полотно его жизни неожиданно вновь вспыхнуло ярким многоцветьем. И единственное, о чем ему оставалось сожалеть — что его гордыня и упрямство причинили ей слишком много страданий…
Жена подошла к нему, и де Эспиноса обнял ее за плечи, прижимая к себе.
— Что пишет Изабелита?
Беатрис удивленно вскинула голову:
— Как ты догадался, что пришло письмо?
— Да вот, догадался, — усмехнулся он.
— Она пишет, что все благополучно, и я уверена, что так и есть.
— Даст Бог, так будет и дальше, — Де Эспиноса жадно вглядывался в ее лицо, будто желая запечатлеть в памяти каждую черточку. — Моя маленькая сеньорита Сантана, тебе было тяжело со мной?
— Я счастлива с тобой, Мигель, но… почему ты спрашиваешь?
Де Эспиносе так много нужно было сказать ей, но дыхание перехватило. Он попытался набрать в грудь воздуха и не смог. И в этот миг ясно осознал, что отпущенное ему время истекает. Что оно уже истекло.
— Мигель! — отчаянно вскрикнула Беатрис
— Я всегда любил тебя… Беатрис…
А затем из дальнего далека надвинулся шелест волн, и де Эспиноса почувствовал на губах соленый вкус моря…
— Мигель!
Худощавый подросток на краю мола оборачивается и радостно улыбается, увидев бегущего к нему мальчика помладше.
Море шумит уже совсем близко, и в его голосе Мигелю удается наконец расслышать то, что чудилось ему всю его жизнь
— Ты мой… мой… Теперь и навсегда!
Страница 7 из 7
