Фандом: Naruto. Когда все закончилось, Какаши не сразу понял, что он не вернулся.
Добавить в моё избранное
10 мин, 4 сек 2340
Лето, которое он запомнит, думал Какаши, лежа на спине, обнятым внутри чужого тела, тепло, близко, в этом тонком затишье, стоявшем, когда они оба решились. В котором он отдавался ему в первый раз, теряющий голову и рассудок от чувства впервые, наконец-то заполненной, ноющей полости души, отравлявшей его существование. Садняще, доверчиво и неопытно — увы, у них больше не было времени, — но Тензо, потом, оказавшись на его месте, раскрытый, стонущий до хрипоты, похоже, чувствовал то же самое. Какаши должен был запомнить. Запомнить все, каждую мелочь, прежде, чем этот день кончится и война разведет их. Он хотел помнить. Потому что, да.
Наконец-то. Это случилось.
По-настоящему.
Это было слишком, — его трясло. Очнувшегося от сна, температурящего, насквозь взмокшего.
Ему плохо, думал он, сев, давясь от чувства раздувшегося желудка, возбужденный до боли, до отвращения и тошноты, кисло склеившей липкое горло.
Ему очень плохо, думал Какаши, тяжело поднимаясь. У него мерзли ноги, хотелось уйти; на полу бледнела длинная лунная стрелка, ползущая из-за шторы.
Замерев у двери, он накрыл раскрытой ладонью густо-синюю во тьме стену и, с силой качнувшись, ударил в нее плечом.
Свет.
Сильнее. Плечом с красной меткой-печатью.
Тот день. Проклятье, черт!
Еще раз. Еще, пока эта боль не задушит другую.
Какаши понимает, что это не поможет вернуть Тензо к нему.
ЧЕРТ!
Но он бьется в эту стену, как брошенная об лед скользкая рыба с разорванным пузырем в животе, умоляя, чтоб этот кошмар закончился.
Бьется с размаха, всем телом.
Потому что не знает, смириться ему или ждать.
Черт…
И плачет.
— Зима почти… — зевала за стойкой женщина-ирьенин и прикрывала рукою рот, жмурясь и передергивая плечами, — быстро месяц прошел, вот-вот декабрь.
От нее пахло травами и еще чем-то зеленым, теплым, сухо шуршащим где-то в памяти. Он забыл.
— Последние конвои доходят, неужели отдохнем наконец-то… — из-за двери сестринской протискивалась другая, постарше, с хромовыми биксами руках.
— Может, на новый год отпустят. Здорово было бы, правда?
— Не сиди давай.
— Новый год хочу провести с мужем. И чтобы в этот раз никаких «Долг зовет и нам пора», хватит с него.
— Не сиди, кому говорят… День добрый… вам нехорошо?
Какаши рассеянно оглянулся. Качнул головой сбивчиво, слабо улыбнувшись под маской:
— Нет. Нет…
— Вы так бледны.
— Просто показалось, — закрыв глаза, он помассировал веки и махнул рукой в сторону закрепленных на стене листов. Имена. Номера регистрации. Он приходил навестить Гая. — Давно не был здесь. Отвык от запаха хлорки.
— Я вас вспомнила, да, — женщина обошла его, шурша бежевым балахоном в пол. Биксы звенели. — Эти с прошлой недели. Листы. Не обновляли еще. На днях новых привезут.
Он не ходил смотреть, а через неделю, от скуки заклеивая дома сквозящие щели в раме окна, между делом вырвал из календаря очередной листик, скомкал и выбросил. В стекло скребла темная ветка с парой ссохшихся листьев. Зима — говорил он сам себе, вглядываясь в пасмурное, низкое небо.
Пришла зима.
— Хатаке-сан!
Она могла бы быть неплохая, если подумать. Совсем неплохая. Хорошее время, если в первые недели не заболеть. Какаши свою простуженность с чистой совестью списал на усталость. Так и отвечал, горбясь и подкашливая с закрытым ртом, щурясь на светлую полуденную серость, словно рассматривал старую фотографию. Грел руки в карманах.
— Да подождите же!
В сетке забора, окружавшего госпиталь, стыли коричневые стебельки мертвых растений. Он просто проходил мимо, когда дверь раскрылась и кто-то побежал к нему, зовя.
Под ногами хрустела насыпь.
— Как хорошо, что я вас заметила, уже ведь посылать собирались…
Бежевый плащ, застегнутый вовнутрь, красный мон на левой груди, закрытые руки, закрытая шея — все же у ирьенинов хорошая форма.
Какаши вопросительно склонил голову.
— У нас как старшая на регистрационный номер глянула, так сразу, «сообщите скорее!», ну, я и бежать, смотрю в окно, а там вы, вот повезло! Пойдемте скорее, вы ведь так ждали. Его вдруг из Убэ доставили. Гражданский город. Там и больницы-то только гражданские, а тут на тебе, — она отскочила-было обратно в сторону здания, но поняв, что он не идет, обернулась. Тёмная челка упала ей на лоб.
— Хатаке-сан, его нашли. Того человека, АНБУ, он…
На ее голову с неба медленно опустилась снежинка.
Тот день.
Какаши задрал голову на мгновение, чувствуя резь в глазах и вставший в легких холодный воздух — рановато для первого снега, — посмотрел сквозь нее, даже не слушая, содрогнулся, сделал два шага навстречу…
— Его состояние тяжелое, но стабильное, и…
Наконец-то. Это случилось.
По-настоящему.
Это было слишком, — его трясло. Очнувшегося от сна, температурящего, насквозь взмокшего.
Ему плохо, думал он, сев, давясь от чувства раздувшегося желудка, возбужденный до боли, до отвращения и тошноты, кисло склеившей липкое горло.
Ему очень плохо, думал Какаши, тяжело поднимаясь. У него мерзли ноги, хотелось уйти; на полу бледнела длинная лунная стрелка, ползущая из-за шторы.
Замерев у двери, он накрыл раскрытой ладонью густо-синюю во тьме стену и, с силой качнувшись, ударил в нее плечом.
Свет.
Сильнее. Плечом с красной меткой-печатью.
Тот день. Проклятье, черт!
Еще раз. Еще, пока эта боль не задушит другую.
Какаши понимает, что это не поможет вернуть Тензо к нему.
ЧЕРТ!
Но он бьется в эту стену, как брошенная об лед скользкая рыба с разорванным пузырем в животе, умоляя, чтоб этот кошмар закончился.
Бьется с размаха, всем телом.
Потому что не знает, смириться ему или ждать.
Черт…
И плачет.
— Зима почти… — зевала за стойкой женщина-ирьенин и прикрывала рукою рот, жмурясь и передергивая плечами, — быстро месяц прошел, вот-вот декабрь.
От нее пахло травами и еще чем-то зеленым, теплым, сухо шуршащим где-то в памяти. Он забыл.
— Последние конвои доходят, неужели отдохнем наконец-то… — из-за двери сестринской протискивалась другая, постарше, с хромовыми биксами руках.
— Может, на новый год отпустят. Здорово было бы, правда?
— Не сиди давай.
— Новый год хочу провести с мужем. И чтобы в этот раз никаких «Долг зовет и нам пора», хватит с него.
— Не сиди, кому говорят… День добрый… вам нехорошо?
Какаши рассеянно оглянулся. Качнул головой сбивчиво, слабо улыбнувшись под маской:
— Нет. Нет…
— Вы так бледны.
— Просто показалось, — закрыв глаза, он помассировал веки и махнул рукой в сторону закрепленных на стене листов. Имена. Номера регистрации. Он приходил навестить Гая. — Давно не был здесь. Отвык от запаха хлорки.
— Я вас вспомнила, да, — женщина обошла его, шурша бежевым балахоном в пол. Биксы звенели. — Эти с прошлой недели. Листы. Не обновляли еще. На днях новых привезут.
Он не ходил смотреть, а через неделю, от скуки заклеивая дома сквозящие щели в раме окна, между делом вырвал из календаря очередной листик, скомкал и выбросил. В стекло скребла темная ветка с парой ссохшихся листьев. Зима — говорил он сам себе, вглядываясь в пасмурное, низкое небо.
Пришла зима.
— Хатаке-сан!
Она могла бы быть неплохая, если подумать. Совсем неплохая. Хорошее время, если в первые недели не заболеть. Какаши свою простуженность с чистой совестью списал на усталость. Так и отвечал, горбясь и подкашливая с закрытым ртом, щурясь на светлую полуденную серость, словно рассматривал старую фотографию. Грел руки в карманах.
— Да подождите же!
В сетке забора, окружавшего госпиталь, стыли коричневые стебельки мертвых растений. Он просто проходил мимо, когда дверь раскрылась и кто-то побежал к нему, зовя.
Под ногами хрустела насыпь.
— Как хорошо, что я вас заметила, уже ведь посылать собирались…
Бежевый плащ, застегнутый вовнутрь, красный мон на левой груди, закрытые руки, закрытая шея — все же у ирьенинов хорошая форма.
Какаши вопросительно склонил голову.
— У нас как старшая на регистрационный номер глянула, так сразу, «сообщите скорее!», ну, я и бежать, смотрю в окно, а там вы, вот повезло! Пойдемте скорее, вы ведь так ждали. Его вдруг из Убэ доставили. Гражданский город. Там и больницы-то только гражданские, а тут на тебе, — она отскочила-было обратно в сторону здания, но поняв, что он не идет, обернулась. Тёмная челка упала ей на лоб.
— Хатаке-сан, его нашли. Того человека, АНБУ, он…
На ее голову с неба медленно опустилась снежинка.
Тот день.
Какаши задрал голову на мгновение, чувствуя резь в глазах и вставший в легких холодный воздух — рановато для первого снега, — посмотрел сквозь нее, даже не слушая, содрогнулся, сделал два шага навстречу…
— Его состояние тяжелое, но стабильное, и…
Страница 3 из 4
