Ссадины

И, соответственно, случайно задел его локтем. Архивариус закусил губы и зашипел от физической боли — этот локоть, не переставая, ныл и тянулся с зимы, и он подозревал артрит, заработанный долгой неподвижностью и большой нагрузкой на начавшую отниматься руку, рукав на которой почти протёрся от шуршанья по бумаге, пропитанной застарелыми чернилами.

— Как со старшим себя ведёшь?

— Простите, — привычно извинился Кимбли и шагнул вперёд — а больше не смог, потому что Курт цепко перехватил его за плечо. Под ладонью топорщилось ребро погона с тремя звёздочками — одна из них уколола кожу.

— Ты куда?

— Я же извинился, — безразличным тоном отозвался майор и снял чужую руку со своего плеча.

— А там, перед своими, ты тоже будешь извиняться, когда тебя пошлют их убивать?

Кимбли развернулся на носках неизменно вычищенных кирзовых сапог и внимательно посмотрел Курту в глаза, сосредоточенно пытаясь понять, что тот имеет в виду.

— Что вы хотите сказать этим, Шварц?

— Ты, как истинный сын аместрийской земли, исполнишь её приказы?

— Я солдат, и это моя работа — сражаться. — Кимбли сунул руку в карман и, вынув часы, щёлкнул крышкой, делая вид, что уточняет время; на крышке серебряного массивного знака сверкнул зубами длиннохвостый вычеканенный дракон. — Я давно решил для себя…

— Что решил? — Курт пытался сдержать давно обуздываемую ярость, но не мог. — Решил, что подавишься собственной совестью, когда пойдёшь против тех, кто вырос на твоей же земле? Решил, что опустишься до армейской собаки, которая грызёт горло тем, кто не угодил её хозяину? Признайся, ведь так!

— Так. — Кимбли, поняв, что притворяться и нагонять на себя равнодушие бессмысленно, поднял спокойные узкие глаза. Сухо щёлкнули часы.

То ли этот неприкрытый взгляд без тени какого-либо сомнения окончательно сорвал тормоза Курту Шварцу, то ли щелчок, словно от холостого выстрела, дал команду телу — но в следующую секунду рука Кимбли безвольно повисла от короткого и хлёсткого удара по локтю, а часы, блеснув, откатились в пыль, змеёй утянув за собой тонкую, отстегнувшуюся от форменного ремня цепочку.

— Скотина.

Курту перехватило дыхание — он хотел выплюнуть в это ненавистное худое лицо всё, что скопилось на его языке и тщательно сглатывалось уже почти целый год.

— Армейский пёс, аэружское отродье… Ничего у тебя нет, ни совести, ни правды, только верность фюреру и осталась! Сволочь! — сорванно выкрикнул он и неожиданно для самого себя впечатал кулак в шершавую стену; жилы завыли от боли, рассеченную кожу кололо болью, которая заглушалась той неизбывной, незарастающей раной, что двадцать девятого августа разодрала его душу. — Южанин в аместрийском мундире! Чем ты лучше них?

До чего же больно-то, господи…

Он не сразу понял, почему перед помутневшими глазами светлеет разорванное набежавшими первыми облаками небо, почему он лежит, а молодой майор сидит рядом, зачем-то тяжело дыша и прижимая его грудь коленом — это мешало вдохнуть полной грудью, — а под лопатками ощущается неровная сухость асфальта.

— Плачьте, Шварц. Это пройдёт…

Плакать Курт не стал, потому что слёзы высохли за одно мгновение. Перевёл дыхание, заставив жжение на секунду замолчать, и серьёзно посмотрел на Кимбли — видеть его снизу вверх было непривычно, ведь алхимик был на полтора дюйма ниже. Тот рвано вдыхал, глотая воздух, и волосы у него безнадёжно растрепались. Волосы, собранные в узел…

— Я тоже родителей потерял.

— Кто? — негромко и отрешённо спросил Курт — и майор одними фибрами шестого чувства понял, что именно тому сейчас жизненно, для растерзанного рассудка необходимо знать.

— Мама. Она родилась на юге. А отец был из Центра. Вот и всё.

И камень, лежавший на душе — больно скребущее когтями осознание схожести алхимика с солдатами-снайперами юга — стал немножко легче.

Кимбли слез с его груди, встал, отошёл на полтора шага, наклонился, подобрал часы за кончик пристежной звеньевой ленты. Рассеянно крутанул ими в воздухе, зажав в пальцах кольцо цепочки, и вокруг его запястья сверкнул неровный круг.

— Просто смените место службы, — сказал он негромко, но отчётливо, и без особенной тоски — суховато, дежурно, как всякий армейский чин, — усмехнулся. — А то скоро сожрёте меня глазами… или так. Попросту. Я же видел.

Курт встал, прислонился к стене, выдохнул раз, другой, осознавая это необычное чувство утраченной, отползшей куда-то в туман, но ещё не ушедшей окончательно вины. Ещё раз посмотрел на Зольфа — тот стоял к нему боком, не спеша уходить, слегка ссутулился, рассматривая чеканку на внешней крышке часов, и в профиль он показался архивариусу не столько уже ненавистным, сколько попросту немного беззащитным и совсем молодым.

Сколько же ему лет? Осенью, кажется, пойдёт двадцать шестой.

— Простите меня, майор Кимбли.