Благодать

— Ты был расстроен, — то, как Чарльз это сказал, давало понять, что это не оправдание, но Чарльз его понимает. — И ты был честен со мной.

Эрик поднял бровь. Даже это заставило его голову болеть сильнее. Чарльз вздохнул.

— Эрик, я с самого начала знал, как ты сердишься на Бога. Ты всегда молчал об этом ради меня. И это большое облегчение, что ты наконец сказал это.

— Я должен был сказать это по-другому, — нужно было сменить тему, пока была такая возможность. — Ты выглядишь хуже, чем я. Без обид.

— У нас была тяжелая ночь. Джин… она не хотела засыпать, или не могла. Что-то пугало ее… я не могу выразить это словами… но, без сомнения, это что-то связанное с пребыванием в новом доме с людьми, которых она почти не знает. Так что она не спала всю ночь. Я успокаивал ее, и все было хорошо, но когда я пытался положить ее снова в кровать — катастрофа.

Это звучало как стандартная манипуляция ребенком, но Эрик промолчал.

Чарльз провел рукой по волосам девочки, и она улыбнулась ему, слабо и заплаканно — это была почти взрослая эмоция.

— Теперь у нас проблема с завтраком. Но мы справимся. Как-нибудь.

— Ты не поедешь в консультационный центр?

— Конечно, нет, — Чарльз посмотрел на него.

Ну, разумеется, он позаботился освободить время. Эрик задумался, не собирается ли он уйти насовсем, посвятив себя домашним делам. Пожалуйста, только не это.

— Нам определенно нужно поговорить. Сегодня вечером… попробуем еще раз.

Как будто вопящий ребенок даст им возможность рассуждать рационально. Как будто то, что каждый из них скажет позже, сможет изменить то, что уже было сказано.

— Поговорим вечером, — Эрик подумал, что лучше оставить все как есть.

Большую часть дня Эрику удавалось с головой погрузиться в работу, но в обед он направился в парк, чтобы съесть свой сэндвич там. Он часто делал так, когда был один. И, как всегда, это напомнило ему о Чарльзе. Они приходили сюда бесчисленное количество раз, когда все еще были друзьями, тайно влюбленными друг в друга, и один раз в те измученные надеждой недели, когда Чарльз должен был сделать свой выбор между Эриком и церковью.

Чарльз выбрал Эрика. Он нарушил свой обет — то, что значило для него больше, чем все остальное; потеря, которую он все еще ощущал и будет ощущать всегда. Это был не просто отказ от работы. Чарльз забрал назад самую значительную жертву, принесенную Богу, и навсегда изменил каждый аспект своей жизни. И все это он сделал ради Эрика без единого слова сожаления.

Теперь Чарльз просил об ответной жертве, но Эрик не мог принести ее.

Он не мог. Это не был выбор. Это была реальность. Поставить другую маленькую девочку на место Ани — нет. Даже если он попытается, результат все равно будет поверхностным. Шоу марионеток. Это будет издевательством как над его горем, так и над ребенком, который, казалось, уже и так видел его насквозь. Было что-то необъяснимое в этой девочке, в ее широких, оценивающих, почти взрослых глазах… что-то совсем не похожее на то, что было в глазах Чарльза… но это, конечно, был всего лишь результат его взбушевавшегося воображения. Возможно, это были последние отголоски похмелья в его пульсирующей от боли голове.

Эрик чувствовал себя больным, как физически, так и эмоционально. Спустя годы он смог смириться со своей скорбью по Магде. С Аней же все было по-другому. Единственный путь, который он нашел, это отказаться от чувств, забыть о ней, насколько возможно. Теперь память тяжелым камнем висела на его шее.

Как получилось, что прошедшие годы не смягчили боль ни на йоту? Почему, будучи похороненным столько лет, горе ощущалось только острее?

Аня была настолько меньше Джин — в своем возрасте Джин уже прожила вдвое больше нее.

Он вернулся к более комфортным воспоминаниям других моментов на этой лавке. Много раз они с Чарльзом обедали тут, и Эрик ловил себя на том, что ослеплен синевой его глаз, бесконечным благородством его духа. Целыми днями он мечтал о том, каково это — быть не только другом Чарльза, но и его любовником.

Реальность оказалась даже лучше, чем его мечты.

И это снова может быть так. Будет так. Если только Чарльз передумает.

Сообщение, оставленное Донной пока Эрик обедал, говорило ему прийти вечером в «Травиату» — не оперу, а ресторан в Нью-Салеме. Это было их с Чарльзом любимое место: вкусная еда, свечи, уединенные кабинки, огражденные высокими стенами, и персонал, который ни разу не обратил внимания на тот факт, что два мужчины регулярно ужинают наедине.

Как Эрик и ожидал, Чарльз ждал его там один.

Они никогда не целовались на публике. Никогда даже не держались за руки. Но взгляд, которым Чарльз посмотрел на Эрика, когда он сел напротив, восполнил все это.

— Ты должен быть более осторожным, — сказал Эрик. — Я напился и вел себя как засранец, а ты вознаграждаешь меня за это приятным ужином?