Благодать

Тебе не следует поощрять меня.

— Вообще-то, ты платишь.

Эрик рассмеялся.

— Вполне справедливо.

Ох, это было заманчиво, так заманчиво — просто шутить, флиртовать и делать вид, что все в порядке. Но это только откладывало неизбежное. Он глубоко вдохнул.

— Так где же девочка?

— Джин с Анетт. Ты знаешь ее — из консультационного центра. Она сказала, что не против один вечер побыть сиделкой.

Один вечер. Сиделкой. Этого было слишком много для его слабой надежды.

— Ты уверен, что нет никаких других вариантов, кто мог бы позаботиться о ней?

— У нее нет родственников, — сказал Чарльз. — Другие варианты — приют или частное агентство по усыновлению. И я не заинтересован в этом.

Тишина между ними была такой напряженной, почти пугающей, но затем появился жизнерадостный официант, предлагающий фирменные блюда. Эрик понял, что рассматривает меню так, будто это какой-то очень важный документ, будто он мог найти решение их проблемы где-то между салатами и пастой. Пластиковые страницы были слегка потрепаны, а их края царапали его ладони.

Как только они снова остались одни, Чарльз наклонился через стол, и, хотя его рука не коснулась руки Эрика, они оказались удивительно близко.

— Я никогда не понимал раньше. По поводу Ани.

О Господи, если бы только они могли снова вернуться к обсуждению усыновления.

— Это то, о чем я говорил. Конечно, ты не понимаешь. Я надеюсь, тебе никогда не придется.

— Ты никогда не рассказывал о ней. Я говорил себе, что это ранит тебя слишком сильно… что, позволяя тебе молчать, я уважаю твое горе. Но теперь я понимаю, что нам нужно было поговорить об этом намного раньше.

— Ты не мой психоаналитик, Чарльз. Или ты восполняешь время, которое пропускаешь в консультационном центре?

Чарльз покачал головой.

— Это огромная часть твоей жизни… огромная часть тебя, которую я не знаю.

— Ты знаешь меня, — прошептал Эрик. Если Чарльз не знает его, то никто в этом мире не знает.

— Да. И нет. Помнишь, как этим утром я сказал тебе, что всегда знал, как ты сердишься на Бога?

Это была не совсем правда, так как Эрик думал, что нельзя сердиться на что-то, чего не существует. Но его злило отсутствие доброго Бога, в которого верил Чарльз. Достаточно близко.

— Я сказал, что рад, что ты наконец сказал об этом, и это правда, но… Я также боялся этого момента. Слишком боялся. Я никогда не просил тебя рассказать о твоей самой глубокой печали частично из-за своего собственного малодушия. Это было моей трусостью. Мне жаль.

— Перестань извиняться за мое поведение. Мы не говорили об этом, потому что я не хотел говорить об этом. Я не хотел думать об этом.

Чарльз тихо ждал.

Понадобилось некоторое время, прежде чем Эрик смог договорить.

— Я прятался от своего горя. Если хочешь поговорить о малодушии, говори об этом. Но это то, что я должен был делать, чтобы выжить.

Пальцы Чарльза переплелись с его собственными — это была настоящая ласка, на публике, такая потрясающая, что это пробилось сквозь мрачность Эрика. Как и то, что Чарльз не отстранился в тот же момент.

— Ты расскажешь мне об Ане?

— Ты знаешь, что с ней случилось. Не заставляй меня снова говорить об этом.

— Не о ее смерти. О ее жизни. Расскажи мне, какой она была.

Эрик на секунду сжал пальцы Чарльза в ответ, затем отстранился — не для того, чтобы быть дальше, а потому что чувствовал, что придется копать очень глубоко даже для того, чтобы просто подобрать слова.

— Она была восьмимесячным младенцем. Слишком мало, чтобы говорить об… индивидуальности. Уникальности. Аня, на самом деле, никогда ничего не делала. Она никогда не была собой. У нее не было даже этого.

— Что ты вспоминаешь, когда думаешь о ней?

Он не думал о ней. В этом был весь смысл. Это помогало удерживать его сокрушительное горе в каких-то рамках. Единственное, что помогало. Но последние несколько дней заставили его думать о ней, так что он мог ответить, пусть и сбивчиво.

— Когда она улыбалась, ее лицо было… неровным. Кривым, — горло сжалось, мешая ему говорить. — Я напевал «К Элизе», чтобы усыпить ее. В день ее рождения именно я смыл с нее кровь. Она была такой крошечной, что умещалась в моих руках, и это пугало меня. Она смеялась, когда я целовал ее живот — я делал это, только чтобы услышать ее смех, я уже даже не помню, что был этим человеком… ох, боже, Чарльз, хватит. Хватит.

Когда Эрик поднял взгляд, он увидел Чарльза со склоненной головой, слезы беспрепятственно катились по его лицу. Этого было достаточно для него, чтобы захотеть послать к черту этот ресторан, заполненный людьми, сжать Чарльза в объятиях, целовать его так сильно, чтобы прогнать всех призраков…

Но официант принес их заказ, вежливо не обращая внимания на момент, который прервал.