Диссоциация

Уж что-что, а перевод в двоичную систему до шестнадцати помню натвердо. Это, как любила говаривать наша преподавательница по ВТ, «таблица умножения в вашей профессии».

— Между прочим, тысяча один — ассирийское число Апокалипсиса.

— Сильно сомневаюсь, что эти ваши древние люди знали о двоичной системе счисления.

— Скажи это индийскому математику, жившему в двухсотом году до нашей эры. Ладно… просто запомни: девять — перевернутое шесть, оно считается числом ложной сути… — тут он резко оборвался. — Итак, три семерки — антипод трех шестерок, сатанинской комбинации. Трижды семь — двадцать один.

— М-да, — по привычке поправляю очки. — По такой логике, видимо, двенадцать — это двадцать один, только отзеркаленное.

— «Логично — значит, хорошо» — очередной стереотип, навязанный тебе отцом. Есть в типологии Карла Юнга такие дихотомии, как«мышление» и«чувство». Логичным человеком манипулировать легко: дай ему для начала правдоподобную историю, и он сделает нужные тебе выводы. У него напрочь вырубается нечто, называемое Юнгом «функция субъективной оценки»… Впрочем, не позволяй кому бы то ни было вешать на себя ярлыки. Кто ты, что ты — это всё тебе решать.

Хотел было ляпнуть что-нибудь едкое, но тут всплыло одно из слов, недавно произнесенное Валентином.

— Вы сказали «сакральное число демиургов». А вы сами, что ли, того… ну… бог?

Он громко расхохотался (или, если быть честным, издевательски заржал). А потом отрезал с невеселой ухмылкой:

— Включи-ка свою хваленую логику. Будь я Богом — не торчал бы тут с очередным…

— С кем?

В ответ он лишь провел двумя пальцами вдоль рта, изображая застегивание «молнии». Весьма странный жест для кого-то, имеющего такую взрослую и солидную наружность. Солидность он, впрочем, подрастерял: ведет себя не так, как обычно, а так, будто бы стал вдвое моложе.

— А что, таких, как я, много?

— Не очень много от общего числа живших и живущих. Да и через меня идут не все, — пальцами свободной от чашки руки Валентин принялся барабанить по краю столешницы. — Я старше тебя на девятьсот восемьдесят лет и навидался многих. Конкретно ты казался мне безнадежным случаем.

На сколько?! Кажется, у этих моих глюков вполне объяснимая причина: я читаю слишком много фантастики.

— «Казался»?

— Да, Макс. Казался, — закивал мой глюк с крайне невозмутимым видом. — Еще кое-что о триггерах. Тебе наверняка попадались в книгах или фильмах сцены, в которых человека гипнотизировали. И было что-нибудь такое — слово, или щелчок, или хлопок в ладоши, — вводящее в состояние гипнотического сна и выводящее из него. Так?

Я кивнул. Кончиками пальцев Валентин поднял чашку и теперь держал перед собой, разглядывая с преувеличенным интересом. Мне почему-то подумалось, что, если разжать пальцы, чашка не упадет, а зависнет в воздухе.

— Это похоже на счётный триггер, — пробормотал я. — Телевизор по такому принципу включается и выключается.

— Если тебе так угодно, — повисла продолжительная пауза, после которой он добавил: — Это, увы, последнее, что я могу тебе сказать сегодня. И ничего не скажу до того момента, пока ты не начнешь понимать.

— Что я должен понимать? Я даже не понял, о чём вы вообще говорили всё это время, — с досадой процедил я.

— Не «о чём», Макс. О ком.

И он разжал пальцы.

~ 4

Алла пришла аккурат в тот миг, когда я подскочил на кушетке от звука бьющегося фаянса, неожиданного и неестественно громкого. Говорит: мол, Валентин Поликарпович извиняется, срочная поездка в Самару, некие неприятности с пожилым отцом.

Я перевел осоловелый взгляд на стол, за которым сидел… никто не сидел, разумеется. Потом — обратно на секретаршу.

— Понятно. В четверг его не будет?

— Скорее всего. Не знаю, — Алла наморщила лоб, что-то обдумывая, — он как-то странно выразился. Что будет здесь, когда понадобится тебе, или как-то так…

А. Это тот самый сон, в котором тебе снится, что ты проснулся.

— Ладно. Пойду-ка я тогда.

Торопливо выскользнув в приемную (через вновь обретенную дверь, угу), я сдернул куртку с вешалки и, наскоро попрощавшись, сбежал по ступенькам вниз.

Позже, идя дворами до трамвайного депо, я был уже не такой резвый. Точнее, даже мог бы быть членом массовки в каком-нибудь фильме про типичный зомби-апокалипсис. Здесь сразу вспомнился Ваня, с дебильной рожей тянущий ко мне руки и мычащий: «Мозги-и-и!»; он так перед каждой контрольной делал.

Я вздохнул и попытался сдуть челку, лезущую в глаза с тем же упорством, с каким очки сползали едва ли не на кончик носа. Челку надо состричь, а очки поменять — они у меня уже не первый год, дужки разболтались. И нервы тоже разболтались… но их, увы, не заменишь, как очки.

Этот дурацкий сон при всей своей неправдоподобности почему-то казался едва ли не более реальным, чем всё остальное.