Несколько новых морщин на сердце, больше ничего

Морщинка на сердце — больше ничего…

Если бы Шико обернулся еще раз, он различил бы в освещенном окне и самого короля. Темной осенней ночью Генрих, конечно, не мог видеть на реке Шико в его лодке. Он смотрел на силуэт Нельской башни и думал: «Как ты изменился, мой бедный Шико! От тебя, в самом деле, осталась лишь тень».

Он нахмурился и отвернулся от окна. Его терзала обида, детская глупая обида и злость. Он подошел к туалетному столику и щелчками посшибал все склянки и баночки с притираниями на пол. Это совсем не помогло. Банки с засохшим кремом гулко раскатились по паркету.

— Глупый-глупый Генрике, ты что, в самом деле вообразил, что хоть что-то значил? Или чего-то стоил как друг? Или, упаси Господь, как покровитель?

Лицо у него при этом искривилось и стало таким же гнусным, как у мэтра Робера Брике.

— Вот так-то, куманек! Ты для меня, видите ли, умер! Совсем!

Генрих истерически расхохотался и долго не мог успокоиться, меряя шагами комнату.

— Ты же не боялся Майенна в Польше, хотя и не знал, как я выторговал тебе жизнь. Ты не боялся Майенна, когда убили Сен-Мегрена? Ты даже довольно цинично шутил по этому поводу. И когда Дю Га отправился в ад, ты не усомнился в надежности покровительства этого дурачка-короля? Так, Шико? Ты же гордишься своим умом и не можешь не понимать, что от предательского кинжала или яда не защищен никто, даже короли. Ты был рядом, пока тебе это было интересно и удобно. А потом исчез, растворился в чертовой темноте! Сукин сын!

Генрих обхватил себя руками и замер.

— Дорогой мэтр Мирон, — передразнил он сам себя, — у меня что-то болит, но я не знаю что! Дайте мне лекарство немедленно!

В зеркале он увидел короля Франции — жалкого, тощего, с вытаращенными бешеными глазами и всклокоченными волосами. И швырнул в эту тварь первым, что попало под руку, — каким-то тяжелым фолиантом. Зеркало треснуло.

Генрих вдруг бросился к нише, в которой стояли его многочисленные молитвенники. Торопливо скинув книги на пол, он нащупал рычаг и открыл потайное отделение, где хранил шкатулку с кое-какими письмами. Скрестив ноги по-турецки и поставив рядом свечу, он уселся на пол и лихорадочно стал разбирать бумаги: что-то он бросал в камин, что-то — просто на пол.

— Вот письмо Майенна, то самое, польское. А это что? — он развернул сложенный вдвое листок и, прикрыв рот рукой, тихо застонал. «Любезный Анри, я бы ответила, но чернила кончились! Пришли срочно склянку своей крови, да побольше». Нет, только не сейчас, Мари, умоляю! Ты тоже стала тенью и ушла навсегда. Ты даже не снишься мне вот уже много лет, — прошептал он с укоризной. — А! Вот они! Чувствительный дурачок Генрике перевязал их черной муаровой ленточкой и похоронил на дне своей маленькой шкатулки скорби. Так… Посмотрим-посмотрим! Поистине, это настоящий шедевр! Как меняется почерк! Подпись все неразборчивее! Ах, какой артист погибает! Вот-вот-вот… и погиб!

Генрих, эффектно взмахнув руками, разорвал письмо, осыпав себя обрывками.

— Это я погиб в тот день, а не ты, куманек! И рука у тебя дрожала от смеха. Конечно! Это же так весело — провести надоевшего и ненужного больше дурака Анри! Самовлюбленного болвана! Глупца и предателя! К черту, господин Тень! К черту!

Генрих остервенело продолжил рвать письма Шико, и они клочками разлетелись по спальне. Оставшиеся бумаги он сунул обратно в шкатулку и торопливо вернул ее на место, затем вскочил и опять заметался по спальне.

— У меня к тебе только один вопрос — зачем вообще ты приходил? — спросил он вдруг у треснувшего зеркала, ткнув в него пальцем. — Опять заговор раскрыл?! И везет тебе, куманек, на такие штуки! Какой случай! А рассказать-то поди больше некому? Но на этот раз — представь себе! — ты не открыл мне ничего нового! Я и так знаю, что меня все ненавидят, включая мать и жену. Все, кроме моей собаки! И все кругом ненавидят мою собаку за то, что она маленькая, слабая и смешная! Мы с ней из одной муки! Ты хотел поиграть в оракула и скрыться?! Ах, Гиз собирается в Париж! Да и черт с ним! Пусть уж зарежет меня, что ли, наконец — зато никогда больше не увижу его высокомерной рожи! Неистовая Картин пробралась сюда же? Прекрасно! Пусть всадит свои знаменитые ножницы мне в глаз! Какая эффектная смерть! Но тут из тени появляется великолепный месье Себастьен де Шико и начинает сыпать мудрейшими советами. Нет, без иронии! Честно! Шико — ты умнейший человек. И ты сам об этом знаешь. Нравится тебе роль истинного короля при глупой пешке, греет немного мысль о том, что можно вертеть короной, как хочется…

Тут Генрих замер, держа воображаемую корону в руках.

— Да-да… — пробормотал он. — Это ведь не такой уж страшный грех, дружок? Это же просто игра, ты всегда был бескорыстен и всегда давал мудрые советы. Только ведь короны-то у меня уже нет… В этом безумном королевстве она больше не принадлежит никому. Но это неважно!