Фандом: Графиня де Монсоро. «Странное дело, — думал он, работая веслом и глядя на окна дворца, из которых лишь в одном — окне королевской спальни — еще горел свет, несмотря на позднее время, — странное дело, столько прошло лет, а Генрих все тот же: другие либо возвысились, либо принизились, либо умерли, у него же на лице и на сердце появилось несколько новых морщин — больше ничего… А. Дюма.»
Добавить в моё избранное
6 мин, 39 сек 8474
Главное — сверкнуть, словно молния в ночи, ослепить своим великолепием и гениальностью и раствориться в темноте! Дешевый позер! Ты бы ушел, да?! Ни за какие маркизаты не стал бы служить такому ничтожеству, каким меня считаешь, если б…
Генрих остановился. На него навалилась жуткая каменная усталость.
— Как холодно, смертельно холодно, будто кровь в жилах заледенела, — прошептал он потерянно.
Он доковылял до кровати, стянул с нее одеяло и завернулся в него с головой. Взгляд его упал на кресло Шико. Даже через пять лет он так и не заменил его на новое. Генрих сел в кресло, подтянув колени к подбородку. Это кресло пахло Шико. Не его тенью — им самим. У Генриха была странная особенность, в которой он сам себе старался не признаваться. Он различал людей по запаху. Нет, не по тому, кто столько недель не мылся, хотя от этого он страдал больше всего. Ведь как ни поливайся духами, аромат немытого три недели провинциала, впервые явившегося ко двору, ничем не перешибешь. Нет, для него у каждого человека был свой собственный запах. Генриху с детства это казалось немного стыдным, и он старался это качество в себе, по мере возможности, игнорировать. Но кресло Шико пахло Шико.
— Даже когда я еще не знал тебя, а только мельком видел в свите Майенна, я подумал: вот человек, гордый до безумия и отважный. Он держит свою красивую голову так высоко, как подобает только принцам. Я запомнил тебя. «Интересно, — спросил я сам себя, — почему он служит такому недотепе, как Майенн?» Только Майенн-то, Шико, вовсе не был тем, кем казался, как многие нашей породы. И то, что он сделал с тобой… То, как ты вынес это… Мне казалось, нет никого сильнее. Я хотел быть тобой, сила духа всегда привлекает слабые сердца… Ты бы ушел сегодня, если б не Жуайез и его шашни с любовницей Майенна… Услыхав о его приближении, ты вновь соглашаешься служить глупцу Генрике, для которого ты умер. То есть мне. Любое, самое щекотливое поручение — лишь бы подальше от него. А ведь он так и хотел. Сделать тебя тенью, живым мертвецом… Он сказал«ходячей падалью». Неужели тебе конец, Шико?
Горло вдруг сдавило спазмом. Это невыплаканные слезы душили его. Когда-то очень давно он знал человека, который утверждал, что умеет предсказывать судьбу по глазам. Посмотрев ему в глаза, гадатель сказал с горечью:
— Энрико, твои глаза всегда будут полны невыплаканных слез.
Тогда Генрих обиделся: всем остальным напророчили счастья в любви. А ему, семнадцатилетнему, нужен был только свет любви, хотя он уже тогда знал, что именно такого света этот мир зла и лишил его.
Но невыплаканные слезы душили его все чаще, и он вспомнил то предсказание. Слезы бессильной ярости. Слезы отчаяния. Слезы унижения. Слезы сострадания. Слезы раскаяния…
— Не может быть, чтобы Майенн оказался прав! — твердил Генрих. — Он не может победить тебя. Доброго, как ангел, и умного, как дьявол, циничного, расчетливого, бескорыстного, отважного, гордого. Не верю! У тебя не заячья душа, чтоб жить по заячьим законам! Ты пошел тогда в монастырь вместо меня. Один — против всей этой своры. А потом ты для меня умер. Я предал тебя? Это из-за меня, а не из-за Майенна ты стал тенью…
До утра Генрих не двинулся с места и не сомкнул глаз. Он вспоминал и перебирал в памяти мельчайшие события, болтовню, шуточки, общие проказы и даже их первую встречу. Генрих знал, что все в мире подвержено необратимым изменениям. И он понял, что все-таки потерял Шико, на этот раз уже навсегда. Но виноват в этом был, конечно, только он один.
Генрих остановился. На него навалилась жуткая каменная усталость.
— Как холодно, смертельно холодно, будто кровь в жилах заледенела, — прошептал он потерянно.
Он доковылял до кровати, стянул с нее одеяло и завернулся в него с головой. Взгляд его упал на кресло Шико. Даже через пять лет он так и не заменил его на новое. Генрих сел в кресло, подтянув колени к подбородку. Это кресло пахло Шико. Не его тенью — им самим. У Генриха была странная особенность, в которой он сам себе старался не признаваться. Он различал людей по запаху. Нет, не по тому, кто столько недель не мылся, хотя от этого он страдал больше всего. Ведь как ни поливайся духами, аромат немытого три недели провинциала, впервые явившегося ко двору, ничем не перешибешь. Нет, для него у каждого человека был свой собственный запах. Генриху с детства это казалось немного стыдным, и он старался это качество в себе, по мере возможности, игнорировать. Но кресло Шико пахло Шико.
— Даже когда я еще не знал тебя, а только мельком видел в свите Майенна, я подумал: вот человек, гордый до безумия и отважный. Он держит свою красивую голову так высоко, как подобает только принцам. Я запомнил тебя. «Интересно, — спросил я сам себя, — почему он служит такому недотепе, как Майенн?» Только Майенн-то, Шико, вовсе не был тем, кем казался, как многие нашей породы. И то, что он сделал с тобой… То, как ты вынес это… Мне казалось, нет никого сильнее. Я хотел быть тобой, сила духа всегда привлекает слабые сердца… Ты бы ушел сегодня, если б не Жуайез и его шашни с любовницей Майенна… Услыхав о его приближении, ты вновь соглашаешься служить глупцу Генрике, для которого ты умер. То есть мне. Любое, самое щекотливое поручение — лишь бы подальше от него. А ведь он так и хотел. Сделать тебя тенью, живым мертвецом… Он сказал«ходячей падалью». Неужели тебе конец, Шико?
Горло вдруг сдавило спазмом. Это невыплаканные слезы душили его. Когда-то очень давно он знал человека, который утверждал, что умеет предсказывать судьбу по глазам. Посмотрев ему в глаза, гадатель сказал с горечью:
— Энрико, твои глаза всегда будут полны невыплаканных слез.
Тогда Генрих обиделся: всем остальным напророчили счастья в любви. А ему, семнадцатилетнему, нужен был только свет любви, хотя он уже тогда знал, что именно такого света этот мир зла и лишил его.
Но невыплаканные слезы душили его все чаще, и он вспомнил то предсказание. Слезы бессильной ярости. Слезы отчаяния. Слезы унижения. Слезы сострадания. Слезы раскаяния…
— Не может быть, чтобы Майенн оказался прав! — твердил Генрих. — Он не может победить тебя. Доброго, как ангел, и умного, как дьявол, циничного, расчетливого, бескорыстного, отважного, гордого. Не верю! У тебя не заячья душа, чтоб жить по заячьим законам! Ты пошел тогда в монастырь вместо меня. Один — против всей этой своры. А потом ты для меня умер. Я предал тебя? Это из-за меня, а не из-за Майенна ты стал тенью…
До утра Генрих не двинулся с места и не сомкнул глаз. Он вспоминал и перебирал в памяти мельчайшие события, болтовню, шуточки, общие проказы и даже их первую встречу. Генрих знал, что все в мире подвержено необратимым изменениям. И он понял, что все-таки потерял Шико, на этот раз уже навсегда. Но виноват в этом был, конечно, только он один.
Страница 2 из 2
