Фандом: Ориджиналы. Единственный способ отделаться от искушения — поддаться ему.
Добавить в моё избранное
3 мин, 34 сек 9763
Хосе сидит в кресле, исподтишка наблюдая за Лидией. Женщина стоит, оперевшись на закрытую крышку рояля и покачивая ногой в новенькой туфле, и читает партитуру «Кармен», которую только что принес с собой Хуан, ретировавшийся на кухню с целью перехватить там кусочек знаменитого пирога тетушки Плинг.
— Очень интересно, — время от времени говорит она, фыркая. — Как вы это будете играть, Хосе? Дон Хозе совсем не ваша роль…
— Ну, Микаэлой, положим, тебя тоже назвать нельзя, — каждый раз откликается тенор шутливо. И он прав: робкая, тихая Микаэла абсолютно не подходит по типажу яркой, взбалмошной Лидии, на которую только иногда накатывает лирическое настроение. Микаэла нежна, словно колокольчик, а Лидия напоминает ему и мак, и розу с огромными шипами. К ней не подойдешь просто так. Она, скорее, Кармен, но постановщик почему-то не захотел, чтобы сопрано играла роль цыганки.
Через некоторое время женщина с шумом захлопывает партитуру и с наслаждением потягивается, разминая затекшее от однообразной позы тело. Словно кошечка, расправляет она складки ситцевого платья, трет уставшие глаза, жмурится… Хосе с досадой ловит себя на мысли, что было бы гораздо лучше, если бы Лидия в самом деле была кошечкой. Тогда было бы проще дотронуться до нее, гладить, чесать за ушком… Ведь к Лидии-человеку не подступишься…
Она выходит из комнаты, постукивая каблучками, и Хосе встает, роняя газету на пол, подходит к окну. На дворе июль. На соседской машине нежатся две кошки, лениво помахивая хвостами. Одна тщательно вылизывает лапку, умываясь, другая внимательно следит за ней. Тенору плохо видно, но ему кажется, что это молодая пара. И точно: котик встает, широко открывает пасть и начинает громко-громко мяукать. Его подружка слушает эту какофонию, замерев с вытянутой лапкой, и шевелит ушами, дергая носиком. Певец заканчивает, и они начинают тереться друг о друга мордочками, выражая переполняющие их чувства.
Хосе становится завидно. Он вынужден наблюдать перед собой влюбленную пару, когда сам сгорает от любви. Он любит давно, с того самого момента, как второй раз встретился с Лидией в полупустом театре Аранхуэса. Тогда она выглядела такой несчастной, такой одинокой, что в его добром сердце разгорелась жалость, со временем переросшая в нечто большее. Никто, кроме него, не знает об этом чувстве, хотя много раз он пытался подтолкнуть Лидию к его осознанию. Но каждый раз что-то останавливает его, какой-то барьер, который он не в силах преодолеть…
Он помнит миг, когда признался в любви бывшей жене. Помнит ее растерянное лицо, удивленные глаза, их равнодушный блеск. Он тогда был молод и неопытен, он не смог отличить притворство от правды. Однако с годами опыт не приходит: он избегает любовных связей. Он до сих пор не знает, как правильно делать предложение, как реагировать на отрицательный ответ.
Почему-то в случае с Лидией он уверен, что она лишь засмеется ему в лицо. Слишком она была несчастна со своим мужем. Слишком много страдала по его вине. Как-то она с грустью сказала, что, верно, больше не сможет полюбить, а если и полюбит, то предпочтет смолчать и рассказать об этом лишь на смертном одре. Он знает, что она никогда не лжет и исполнит свое обещание во что бы то ни стало.
Хосе стискивает в пальцах тонкую ткань клетчатой рубашки. Он полон решимости признаться во всем Лидии, спросить у нее совета. Как жаль, что матери нет в живых! Вот к кому надо было идти, пока была возможность… Но, увы, он не успел. Смерть оказалась проворнее.
— Хосе! — кричит Лидия из гостиной. — Идите сюда! В Лос-Анджелесе, оказывается, концерт! «Три тенора», помните такой проект?
— Иду! — отвечает он. Все. Вот сейчас он войдет в комнату, вызовет на секундочку Лидию и скажет… А что скажет? Он не знает.
Он медленно входит в гостиную. Вся семья собралась около телевизора. Четырнадцатилетняя Эмилия уселась на пушистом ковре, прислонившись спиной к коленям Лидии; тетушка Плинг тоже присела на диван рядом с обоими импресарио. На экране поет один из великолепнейших теноров мира. Его глубокий, чувственный голос наполняет комнату, увлекая за собой в страну вдохновения.
Хосе открывает рот, чтобы вызвать Лидию в коридор, но вдруг передумывает и плотно-плотно сжимает губы. Единственный способ отделаться от искушения — поддаться ему, знает он. Но разве хочется ему избавляться от сладкого чувства, переполняющего его, служащего ему вдохновением? Нет. Самым разумным будет не делать ровным счетом ничего, продолжая эгоистично наслаждаться этой запретной любовью.
А его тезка и коллега в это время поет, дрожа бровью от напряжения, и слова арии удивительным образом переплетаются с мыслями тенора:
— Tu mʼas pris mon amour,
tu me prends la victoire,
Seigneur, je me soumets!
— Очень интересно, — время от времени говорит она, фыркая. — Как вы это будете играть, Хосе? Дон Хозе совсем не ваша роль…
— Ну, Микаэлой, положим, тебя тоже назвать нельзя, — каждый раз откликается тенор шутливо. И он прав: робкая, тихая Микаэла абсолютно не подходит по типажу яркой, взбалмошной Лидии, на которую только иногда накатывает лирическое настроение. Микаэла нежна, словно колокольчик, а Лидия напоминает ему и мак, и розу с огромными шипами. К ней не подойдешь просто так. Она, скорее, Кармен, но постановщик почему-то не захотел, чтобы сопрано играла роль цыганки.
Через некоторое время женщина с шумом захлопывает партитуру и с наслаждением потягивается, разминая затекшее от однообразной позы тело. Словно кошечка, расправляет она складки ситцевого платья, трет уставшие глаза, жмурится… Хосе с досадой ловит себя на мысли, что было бы гораздо лучше, если бы Лидия в самом деле была кошечкой. Тогда было бы проще дотронуться до нее, гладить, чесать за ушком… Ведь к Лидии-человеку не подступишься…
Она выходит из комнаты, постукивая каблучками, и Хосе встает, роняя газету на пол, подходит к окну. На дворе июль. На соседской машине нежатся две кошки, лениво помахивая хвостами. Одна тщательно вылизывает лапку, умываясь, другая внимательно следит за ней. Тенору плохо видно, но ему кажется, что это молодая пара. И точно: котик встает, широко открывает пасть и начинает громко-громко мяукать. Его подружка слушает эту какофонию, замерев с вытянутой лапкой, и шевелит ушами, дергая носиком. Певец заканчивает, и они начинают тереться друг о друга мордочками, выражая переполняющие их чувства.
Хосе становится завидно. Он вынужден наблюдать перед собой влюбленную пару, когда сам сгорает от любви. Он любит давно, с того самого момента, как второй раз встретился с Лидией в полупустом театре Аранхуэса. Тогда она выглядела такой несчастной, такой одинокой, что в его добром сердце разгорелась жалость, со временем переросшая в нечто большее. Никто, кроме него, не знает об этом чувстве, хотя много раз он пытался подтолкнуть Лидию к его осознанию. Но каждый раз что-то останавливает его, какой-то барьер, который он не в силах преодолеть…
Он помнит миг, когда признался в любви бывшей жене. Помнит ее растерянное лицо, удивленные глаза, их равнодушный блеск. Он тогда был молод и неопытен, он не смог отличить притворство от правды. Однако с годами опыт не приходит: он избегает любовных связей. Он до сих пор не знает, как правильно делать предложение, как реагировать на отрицательный ответ.
Почему-то в случае с Лидией он уверен, что она лишь засмеется ему в лицо. Слишком она была несчастна со своим мужем. Слишком много страдала по его вине. Как-то она с грустью сказала, что, верно, больше не сможет полюбить, а если и полюбит, то предпочтет смолчать и рассказать об этом лишь на смертном одре. Он знает, что она никогда не лжет и исполнит свое обещание во что бы то ни стало.
Хосе стискивает в пальцах тонкую ткань клетчатой рубашки. Он полон решимости признаться во всем Лидии, спросить у нее совета. Как жаль, что матери нет в живых! Вот к кому надо было идти, пока была возможность… Но, увы, он не успел. Смерть оказалась проворнее.
— Хосе! — кричит Лидия из гостиной. — Идите сюда! В Лос-Анджелесе, оказывается, концерт! «Три тенора», помните такой проект?
— Иду! — отвечает он. Все. Вот сейчас он войдет в комнату, вызовет на секундочку Лидию и скажет… А что скажет? Он не знает.
Он медленно входит в гостиную. Вся семья собралась около телевизора. Четырнадцатилетняя Эмилия уселась на пушистом ковре, прислонившись спиной к коленям Лидии; тетушка Плинг тоже присела на диван рядом с обоими импресарио. На экране поет один из великолепнейших теноров мира. Его глубокий, чувственный голос наполняет комнату, увлекая за собой в страну вдохновения.
Хосе открывает рот, чтобы вызвать Лидию в коридор, но вдруг передумывает и плотно-плотно сжимает губы. Единственный способ отделаться от искушения — поддаться ему, знает он. Но разве хочется ему избавляться от сладкого чувства, переполняющего его, служащего ему вдохновением? Нет. Самым разумным будет не делать ровным счетом ничего, продолжая эгоистично наслаждаться этой запретной любовью.
А его тезка и коллега в это время поет, дрожа бровью от напряжения, и слова арии удивительным образом переплетаются с мыслями тенора:
— Tu mʼas pris mon amour,
tu me prends la victoire,
Seigneur, je me soumets!
