Провинциальный промышленно-торговый городок никогда не знал никаких беспокойств, грабежи были мелкими и редкими, а маньяков было максимум двое за год. Но не теперь, когда чудовища выбрали этот энный городок «колизеем» для Игры. Игры, куда они зовут самых сумасшедших, кровавых и ужасных убийц и маньяков, которые убивают лишь потому, что им это нравится, а зовут для того, чтобы они просто убивали друг друга, забавляя чудовищ, а в конце победителя ждёт невозможный приз.
Добавить в моё избранное
194 мин, 19 сек 4544
Она однажды была в квартире у Хикаро — тогда он пригласил её со своими друзьями на вечеринку, и сказать, что Хороми чувствовала себя там неуютно, значит, ничего не сказать. Она осталась на той вечеринке, только чтобы не ссориться с другом. Но теперь ей это пригодилось.
Хикаро открыл ей. На удивление спокойно он сказал:
— Заходи, — и пропустил внутрь.
— Странно, что ты так легко впускаешь меня к себе после всего произошедшего, — сказала Хороми, оглядываясь и пытаясь найти подвох.
— Я просто понял, что ты не врала мне. Я верю отныне каждому твоему слову, но не думай, что я переменил своё мнение насчёт того, чтобы тебя посадить.
Хороми усмехнулась виновато:
— Не получится.
— Почему ещё?
— Потому что я либо умру, либо ты меня больше не увидишь. Почему — я не могу сказать.
— Я сопоставил все известные мне факты и… скажи, это правда, что ты… такие, как ты, должны убивать друг друга?
Хороми кивнула.
— И вас это заставляют делать… чудовища?
Хороми подумала немного:
— Можно и так сказать. Скорее, нас заставляет это делать безысходность — либо умрём мы, либо умрёт кто-то другой.
Хикаро закрыл лицо руками, произнеся тихо:
— Это ужасно…
Хороми ответила немного строго:
— А что ты хотел? Это жестокий мир, где солнце даёт ожоги и рак кожи, где правда считается ядом, где за улыбкой может скрываться лишь бесконечная боль, а за милым личиком сопливой девчонки — маньяк, на душе которого не один десяток жизней. Это лишь в детских сказках всё так прекрасно и добро всегда побеждает зло. Тебе пора бы уже повзрослеть.
— Мне? — усмехнулся Хикаро. — А ты знаешь, что у всех убийц на самом деле характер и поступки, как у детей? Взять хотя бы тебя. Я просмотрел дело Алисы в Зазеркалье. Первой твоей жертвой был вор-домушник — тогда ты попробовала не умереть сама, а убить другого, но была ещё неуверенна в своих силах. Тогда потом ты попробовала убить двух вымогателей и тебе понравилось убивать тех, кто причиняет боль, не так ли? Твоё первое убийство отца говорит о том, что ты просто убиваешь тех, кто делал тебе плохо, словно по детскому принципу — ты взял мой горшок, а я сломаю твою куклу.
Хороми не отвечала и стояла молча.
— Извини, — сказала она. — Я уже не верну жизни тем людям. И уже не смогу остановиться, пока не закончу эту Игру.
Хикаро виновато отвёл взгляд:
— И ты извини, что напомнил тебе об этом…
— Я уже привыкла к этому. Я умею смиряться с некоторыми фактами и терпеть боль — за эти таланты я благодарна своему отцу, бившему меня. Я просто пришла, чтобы сказать то, что я сожалею о том, что произошло, но ничего не могу изменить, и ради твоего же блага советую тебе это забыть или смириться.
— Я хотел последовать бы твоему совету, но… Я не могу смириться с тем, что люди, которым причинили когда-то боль, теперь причиняют её друг другу, другим и себе. С вещью настолько ужасной и безумной я не могу смириться.
Хороми одобряюще хмыкнула:
— Я же говорила, что ты слишком добр. Видишь меня? Видишь мои руки? Под ногтями кое-где ещё осталась несмытая кровь. Если бы я не отмывала её, я бы ходила вся покрытая тройным слоем крови. Как можно быть снисходительным к кому-то вроде меня? Да, у меня была трагедия в жизни, но я не прошу жалеть меня или оправдывать этим. Я брала нож и резала людей, словно курицу к столу.
— Я знаю. Это страшная трагедия и не только твоя. Я смотрю на всех вас, «игроков» и вижу лишь одиноких людей, которые не слышат друг друга, но пытаются докричаться, вы ходите где-то в своём мире с собственной тенью по кругу, убивая, оттого что не можете иначе выразить свою боль. Разве не так? Разве не потому тебе так приятно убивать, что ты вымещаешь на этих людях частичку своей боли и ненависти?
Хороми горько усмехнулась:
— Если бы я умела плакать, я бы это сейчас сделала. Но мои слёзы давно высохли, как и у всех убийц, и тогда, когда у меня исчезли слёзы, я и превратилась в чудовище. Мне не нужна жалость. Я пыталась пробиться в закрытые для меня двери счастья, а когда осознала, что я до них не смогу добраться, то решила стать чудовищем, потому что у меня не хватило сил даже не на то, чтобы бороться, а даже смириться. Поэтому я плыву по течению, поддаваясь Безумию, всё больше и больше растворяясь в нём. Близится день, когда «меня», как таковой, не станет и останется в лучшем случае моя пустая оболочка, в худшем — моя оболочка, до краёв заполненная Безумием. А если моё Безумие получит «главный приз», то никто, кроме меня, не сможет его остановить. В этом и заключается вся бессмысленность моего существования. Я ещё существую лишь для того, чтобы приносить боль. Спасибо, что выслушал. Я надеюсь, что мы не расстанемся врагами.
И до того, как он успел что-либо сказать, Хороми вышла, закрыв дверь.
Хикаро открыл ей. На удивление спокойно он сказал:
— Заходи, — и пропустил внутрь.
— Странно, что ты так легко впускаешь меня к себе после всего произошедшего, — сказала Хороми, оглядываясь и пытаясь найти подвох.
— Я просто понял, что ты не врала мне. Я верю отныне каждому твоему слову, но не думай, что я переменил своё мнение насчёт того, чтобы тебя посадить.
Хороми усмехнулась виновато:
— Не получится.
— Почему ещё?
— Потому что я либо умру, либо ты меня больше не увидишь. Почему — я не могу сказать.
— Я сопоставил все известные мне факты и… скажи, это правда, что ты… такие, как ты, должны убивать друг друга?
Хороми кивнула.
— И вас это заставляют делать… чудовища?
Хороми подумала немного:
— Можно и так сказать. Скорее, нас заставляет это делать безысходность — либо умрём мы, либо умрёт кто-то другой.
Хикаро закрыл лицо руками, произнеся тихо:
— Это ужасно…
Хороми ответила немного строго:
— А что ты хотел? Это жестокий мир, где солнце даёт ожоги и рак кожи, где правда считается ядом, где за улыбкой может скрываться лишь бесконечная боль, а за милым личиком сопливой девчонки — маньяк, на душе которого не один десяток жизней. Это лишь в детских сказках всё так прекрасно и добро всегда побеждает зло. Тебе пора бы уже повзрослеть.
— Мне? — усмехнулся Хикаро. — А ты знаешь, что у всех убийц на самом деле характер и поступки, как у детей? Взять хотя бы тебя. Я просмотрел дело Алисы в Зазеркалье. Первой твоей жертвой был вор-домушник — тогда ты попробовала не умереть сама, а убить другого, но была ещё неуверенна в своих силах. Тогда потом ты попробовала убить двух вымогателей и тебе понравилось убивать тех, кто причиняет боль, не так ли? Твоё первое убийство отца говорит о том, что ты просто убиваешь тех, кто делал тебе плохо, словно по детскому принципу — ты взял мой горшок, а я сломаю твою куклу.
Хороми не отвечала и стояла молча.
— Извини, — сказала она. — Я уже не верну жизни тем людям. И уже не смогу остановиться, пока не закончу эту Игру.
Хикаро виновато отвёл взгляд:
— И ты извини, что напомнил тебе об этом…
— Я уже привыкла к этому. Я умею смиряться с некоторыми фактами и терпеть боль — за эти таланты я благодарна своему отцу, бившему меня. Я просто пришла, чтобы сказать то, что я сожалею о том, что произошло, но ничего не могу изменить, и ради твоего же блага советую тебе это забыть или смириться.
— Я хотел последовать бы твоему совету, но… Я не могу смириться с тем, что люди, которым причинили когда-то боль, теперь причиняют её друг другу, другим и себе. С вещью настолько ужасной и безумной я не могу смириться.
Хороми одобряюще хмыкнула:
— Я же говорила, что ты слишком добр. Видишь меня? Видишь мои руки? Под ногтями кое-где ещё осталась несмытая кровь. Если бы я не отмывала её, я бы ходила вся покрытая тройным слоем крови. Как можно быть снисходительным к кому-то вроде меня? Да, у меня была трагедия в жизни, но я не прошу жалеть меня или оправдывать этим. Я брала нож и резала людей, словно курицу к столу.
— Я знаю. Это страшная трагедия и не только твоя. Я смотрю на всех вас, «игроков» и вижу лишь одиноких людей, которые не слышат друг друга, но пытаются докричаться, вы ходите где-то в своём мире с собственной тенью по кругу, убивая, оттого что не можете иначе выразить свою боль. Разве не так? Разве не потому тебе так приятно убивать, что ты вымещаешь на этих людях частичку своей боли и ненависти?
Хороми горько усмехнулась:
— Если бы я умела плакать, я бы это сейчас сделала. Но мои слёзы давно высохли, как и у всех убийц, и тогда, когда у меня исчезли слёзы, я и превратилась в чудовище. Мне не нужна жалость. Я пыталась пробиться в закрытые для меня двери счастья, а когда осознала, что я до них не смогу добраться, то решила стать чудовищем, потому что у меня не хватило сил даже не на то, чтобы бороться, а даже смириться. Поэтому я плыву по течению, поддаваясь Безумию, всё больше и больше растворяясь в нём. Близится день, когда «меня», как таковой, не станет и останется в лучшем случае моя пустая оболочка, в худшем — моя оболочка, до краёв заполненная Безумием. А если моё Безумие получит «главный приз», то никто, кроме меня, не сможет его остановить. В этом и заключается вся бессмысленность моего существования. Я ещё существую лишь для того, чтобы приносить боль. Спасибо, что выслушал. Я надеюсь, что мы не расстанемся врагами.
И до того, как он успел что-либо сказать, Хороми вышла, закрыв дверь.
Страница 32 из 53
