Фандом: Ориджиналы. Слыхали ли вы о чахтицкой пани? Говорят, она убила почти тысячу девушек, чтобы каждый день купаться в их крови.
Добавить в моё избранное
10 мин, 48 сек 11936
Девушка — Анастасия, кажется, что за имя такое у простолюдинки! — не просто молода, не просто красива. Она напоминает ей ту, другую, которая исчезла холодным октябрьским утром.
Альжбету.
И Эржбет присматривается к ней, выжидает, изучает внимательно — да, удивительное сходство, вот только глаза у девушки светлые, голубые, в них не горит тот темный огонь, что был у молодой Эржбет, в них нет безрассудной тяги к свободе Альжбеты, одно только детское удивление.
В гневе Эржбет разбивает зеркало, ранится до крови. На мгновение ей кажется, сквозь паутину трещин на нее глядит безумная старуха, заламывающая окровавленные руки, грязная, волосы ее сбились в колтун; платье, богато украшенное прежде, изодрано и смято; вокруг нее разбросанные бумаги и сломанные перья.
Мелькнув, отражение исчезает.
Эржбет кажется, что она сходит с ума.
Она не спускает глаз, всюду следует за мужем. Старая Илона, после долгих уговоров вняв ее просьбе, кряхтя и стеная, помогает остальной прислуге, присматривается, наблюдает. Дорка тоже неусыпно следит за девчонкой. И в августе застает ее сидящей на дереве и поедающей едва созревшие груши.
Те самые тренчинские груши, что так расхваливал отец.
У Эржбет темнеет в глазах.
В ярости она, словно повинуясь чьей-то чужой воле, велит раздеть девчонку, привязать к стволу грушевого дерева и обмазать ее тело медом. И смотрит, смотрит бесконечно долго, как вьется над распухшим от укусов телом черной огромной тучей рой насекомых.
Девчонка не кричит уже, не хрипит, только едва слышно стонет, на ней нет живого места, вся кожа покрыта увязшими в меду насекомыми.
— Я не замечал за вами подобной жестокости, моя графиня, — раздается тихий голос за спиной. Ференц.
— Анья, анья<sup>10</sup>… — шепчут потрескавшиеся губы. Она бьется в агонии и затихает, сквозь опухшие веки устремив остекленевший взгляд на Эржбет. Горбун Фицко, помощник замкового плотника, обливает тело водой и переворачивает его лицом вниз тычком сапога. Под коленом меж налипших кусочков трухи и засохших травинок угадывается родимое пятно.
Эржбет кричит и оседает на землю.
Те осколки воспоминаний, оставшиеся ей, замурованной в собственной спальне узнице, долетают словно сквозь толщу мутной воды. Смерть пятилетнего Андраша<sup>11</sup>, долгая болезнь Ференца, завещавшего Гъоргу Турзо, ставшему к тому времени палатином Венгрии и занявшему у них целое состояние, опекать Эржбет с детьми.
Лица, лица.
Безумный священник Мадъяри Иштван, разносивший по округе сплетни о купающейся в крови графине, новый король Матьяш, задолжавший ее семье еще больше Турзо, шепотки по углам…
Будто бы она убивала служанок, пытала и истязала вместе с верными Илоной и Доркой. Их вместе с Яношем Фицко и прачкой Катаржиной увозит Турзо. И они не возвращаются.
Вспышки жестокости: вот забитая до полусмерти за воровство кухарка, вот саму Эржбет запирают в подвале Чахтицкого замка, а старательно прячущий довольную ухмылку в усы Турзо подкладывает в ее темницу то какие-то полные странных приспособлений сундуки, то еле дышавшую девочку лет тринадцати, не дожившую до рассвета…
Трупы незнакомых девушек, найденных в подвале замка — изуродованные, изломанные. Она не помнит их, не понимает, откуда берется страшное «восемь сотен тел молодых женщин, умерших». Она собирается ехать в Битчу, но ее не выпускают из замка, а долговые письма короля Матьяша и палатина Турзо куда-то исчезают после обыска. Суд проходит без нее.
Паль, сын Эржбет, сжимающий ее ладонь и шепчущий «прости, прости, анья, они все сговорились, они все против нас», его сухие рыдания… Каменщик кладет последний кирпич, навсегда отделяя Эржбет от мира живых, оставляя окно, через которое едва проходит кувшин с водой.
Три с половиной года смятых писем, прошений о помиловании и изломанных перьев.
Ночи этим летом особенно холодны.
Последнее перо ломается в трясущихся пальцах, когда она дописывает завещание.
Король Матьяш не вечен, Турзо вряд ли переживет ее детей, пусть враги пока пируют на костях — так думает Эржбет, выводя неровное «… графиня Батори из Эчеда, Альжбета Баториова-Надашди» и ставя незамысловатый вензель«Е» в углу пергамента.
Титул и родовые земли достанутся Палю.
Анне, Каталине и Оршоле отойдет часть имущества.
Пусть не сразу, не сейчас, но когда ее враги умрут, дети смогут воспользоваться этим обтрепавшимся по краям клочком бумаги.<sup>12</sup> — Передай Палю, что мне нынче очень холодно, — шепчет она условленные слова часовому.
Эржбет засыпает, накрыв ледяные ступни подушкой, а во сне к ней из мутного старого зеркала в золоченой раме выходят Тамаш, ясноглазый Ласло с крошечной Анастасией на руках, старая нянюшка Илона и смешливая Дорка; они кружатся вокруг в хороводе и поют псалмы, и Эржбет тоже начинает подпевать.
Альжбету.
И Эржбет присматривается к ней, выжидает, изучает внимательно — да, удивительное сходство, вот только глаза у девушки светлые, голубые, в них не горит тот темный огонь, что был у молодой Эржбет, в них нет безрассудной тяги к свободе Альжбеты, одно только детское удивление.
В гневе Эржбет разбивает зеркало, ранится до крови. На мгновение ей кажется, сквозь паутину трещин на нее глядит безумная старуха, заламывающая окровавленные руки, грязная, волосы ее сбились в колтун; платье, богато украшенное прежде, изодрано и смято; вокруг нее разбросанные бумаги и сломанные перья.
Мелькнув, отражение исчезает.
Эржбет кажется, что она сходит с ума.
Она не спускает глаз, всюду следует за мужем. Старая Илона, после долгих уговоров вняв ее просьбе, кряхтя и стеная, помогает остальной прислуге, присматривается, наблюдает. Дорка тоже неусыпно следит за девчонкой. И в августе застает ее сидящей на дереве и поедающей едва созревшие груши.
Те самые тренчинские груши, что так расхваливал отец.
У Эржбет темнеет в глазах.
В ярости она, словно повинуясь чьей-то чужой воле, велит раздеть девчонку, привязать к стволу грушевого дерева и обмазать ее тело медом. И смотрит, смотрит бесконечно долго, как вьется над распухшим от укусов телом черной огромной тучей рой насекомых.
Девчонка не кричит уже, не хрипит, только едва слышно стонет, на ней нет живого места, вся кожа покрыта увязшими в меду насекомыми.
— Я не замечал за вами подобной жестокости, моя графиня, — раздается тихий голос за спиной. Ференц.
— Анья, анья<sup>10</sup>… — шепчут потрескавшиеся губы. Она бьется в агонии и затихает, сквозь опухшие веки устремив остекленевший взгляд на Эржбет. Горбун Фицко, помощник замкового плотника, обливает тело водой и переворачивает его лицом вниз тычком сапога. Под коленом меж налипших кусочков трухи и засохших травинок угадывается родимое пятно.
Эржбет кричит и оседает на землю.
Те осколки воспоминаний, оставшиеся ей, замурованной в собственной спальне узнице, долетают словно сквозь толщу мутной воды. Смерть пятилетнего Андраша<sup>11</sup>, долгая болезнь Ференца, завещавшего Гъоргу Турзо, ставшему к тому времени палатином Венгрии и занявшему у них целое состояние, опекать Эржбет с детьми.
Лица, лица.
Безумный священник Мадъяри Иштван, разносивший по округе сплетни о купающейся в крови графине, новый король Матьяш, задолжавший ее семье еще больше Турзо, шепотки по углам…
Будто бы она убивала служанок, пытала и истязала вместе с верными Илоной и Доркой. Их вместе с Яношем Фицко и прачкой Катаржиной увозит Турзо. И они не возвращаются.
Вспышки жестокости: вот забитая до полусмерти за воровство кухарка, вот саму Эржбет запирают в подвале Чахтицкого замка, а старательно прячущий довольную ухмылку в усы Турзо подкладывает в ее темницу то какие-то полные странных приспособлений сундуки, то еле дышавшую девочку лет тринадцати, не дожившую до рассвета…
Трупы незнакомых девушек, найденных в подвале замка — изуродованные, изломанные. Она не помнит их, не понимает, откуда берется страшное «восемь сотен тел молодых женщин, умерших». Она собирается ехать в Битчу, но ее не выпускают из замка, а долговые письма короля Матьяша и палатина Турзо куда-то исчезают после обыска. Суд проходит без нее.
Паль, сын Эржбет, сжимающий ее ладонь и шепчущий «прости, прости, анья, они все сговорились, они все против нас», его сухие рыдания… Каменщик кладет последний кирпич, навсегда отделяя Эржбет от мира живых, оставляя окно, через которое едва проходит кувшин с водой.
Три с половиной года смятых писем, прошений о помиловании и изломанных перьев.
Ночи этим летом особенно холодны.
Последнее перо ломается в трясущихся пальцах, когда она дописывает завещание.
Король Матьяш не вечен, Турзо вряд ли переживет ее детей, пусть враги пока пируют на костях — так думает Эржбет, выводя неровное «… графиня Батори из Эчеда, Альжбета Баториова-Надашди» и ставя незамысловатый вензель«Е» в углу пергамента.
Титул и родовые земли достанутся Палю.
Анне, Каталине и Оршоле отойдет часть имущества.
Пусть не сразу, не сейчас, но когда ее враги умрут, дети смогут воспользоваться этим обтрепавшимся по краям клочком бумаги.<sup>12</sup> — Передай Палю, что мне нынче очень холодно, — шепчет она условленные слова часовому.
Эржбет засыпает, накрыв ледяные ступни подушкой, а во сне к ней из мутного старого зеркала в золоченой раме выходят Тамаш, ясноглазый Ласло с крошечной Анастасией на руках, старая нянюшка Илона и смешливая Дорка; они кружатся вокруг в хороводе и поют псалмы, и Эржбет тоже начинает подпевать.
Страница 3 из 4
