Светлое море

Странно, но Руппи почти не запомнил казнь, как будто всё происходящее заволок милосердный туман. Ему не нужно было такого милосердия — чтобы почти не помнить о том, как именно свершилась месть.

Болела голова, а сам он слишком устал для того, чтобы думать о чём-то другом, кроме этого. Даже о том, куда вдруг подевался Кальдмеер. Впрочем, кажется, даже Вальдесу не было до этого дела. Он улыбался белозубо и нестрашно, не так, как несколько часов назад. Его гнев схлынул до поры до времени, чего Руппи не мог сказать о себе.

— Отпустили, — произнёс он, бессмысленно уперевшись взглядом в собственное отражение в боку бутыли, которая была заботливо выставлена хозяином на стол в капитанской каюте.

— Не отпустил, дорогой родич кесаря, вовсе не отпустил, — тут же став снова серьёзным, поправил Вальдес. — Впрочем, вы вряд ли поймёте, и не сказал бы, что это понимание вам нужно. По крайней мере, сейчас.

Он перегнулся через стол, выхватил бутыль из-под носа у Руппи и принялся разливать вино по бокалам.

Руппи потёр ноющие виски и заметил, как быстро и внимательно взглянул на него Вальдес.

— Я почти ничего не помню, — признался он.

— Это бывает, — живо откликнулся Бешеный. Вино качнулось в бокалах, едва не выплеснувшись через край, и Руппи едва удержал свой.

— Проклятая качка, — едва не выругался он. Становилось всё неуютнее. Нужно было найти Кальдмеера, но зачем, он едва смог бы объяснить.

— Выпьем же, — предложил Вальдес, рассматривая свой бокал на свет свечей. — За что же мы с вами выпьем?

— За то, чтобы вновь упокоенные как можно быстрее добрались до Заката, — выплюнул Руппи. Он попытался припомнить подробности, которым не мог не быть свидетелем, и снова ничего не получилось. Нервное напряжение оказалось губительным для памяти.

— И за то, чтобы дорогой Вернер немного задержался на пути к нему, — рассмеялся Вальдес.

Вино ощутимо горчило и неожиданно сразу развязало язык.

— У меня есть причины опасаться, — брякнул Руппи и тут же обругал себя. Будущему кесарю не пристало опасаться, и тем более не пристало сообщать об этом фрошерам. Впрочем, Вальдес не был ему врагом.

— Чего же? — поинтересовался тот, доверительно понизив голос. Руппи не был уверен, что он не насмехается, но решил идти до конца.

— Того, что упомянутые господа вдруг решат отомстить… — произнёс он и понял, что это глупость. Если бы на Изломе все мертвецы восставали, чтобы отомстить за свою смерть, то мир давно бы не существовал.

— Сомневаюсь в их храбрости, — серьёзно ответил ему Вальдес и подлил ещё вина. — К тому же, мстить за то, что им самим отомстили, — это как-то слишком запутанно, не находите?

— Я ничего не помню, — не отвечая, признался Руппи. Одно признание низалось на другое, словно звенья якорной цепи, и от каждого звена пахло сыростью. — Мы точно их…

Вальдес помолчал, медленно поворачивая на пальце свой перстень, и Руппи успел испугаться, что сходит с ума.

— Господин родич кесаря, — нараспев начал Вальдес, — я клянусь вам добрым именем моей тётушки, что мы повесили всех, кто этого заслуживал, а любезного Бе-Ме высадили в самую плохонькую и ненужную шлюпку, так что в этом отношении вы можете быть покойны. Когда я говорил, что море рассудит, я не преувеличивал. Если же вы сомневаетесь в собственной памяти, то единственное, что я могу вам предложить, так это пойти и отдохнуть хорошенько, а утром вы будете в полном порядке.

Руппи поднялся, встревожился, что его сейчас поведёт, но обошлось.

Нет никаких оживших мертвецов, а «Верная Звезда» со своим страшным грузом идёт на север. Зло возвращается туда, откуда явилось.

Он залпом допил оставшееся в бокале вино и вышел. Нужно было найти Кальдмеера.

Как только закрылась дверь, Вальдес хмыкнул, встревоженно всмотрелся в своё отражение и потёр виски, как будто силясь что-то припомнить.

Закат догорел, и вместо прохлады летнего моря накатывал смертный холод. Очертания парусов давно скрылись на потемневшем горизонте, но Вернер фок Бермессер всё ещё вглядывался в темноту, не замечая, что судорожно обхватил собственные плечи и дрожит с каждой минутой сильнее. Он бы с удовольствием признал всё произошедшее сном и с удовольствием проснулся бы от кошмара, в котором оказался один и безо всего посреди моря, к которому и раньше относился с плохо скрываемым пренебрежением и опаской.

Только теперь, по истечении пары часов, которые он провёл в шлюпке, едва ощущая себя живым, к нему постепенно возвращалось понимание того, что произошло. Ещё утром он был полон присущей ему самоуверенности, а сейчас его шлюпку качало ненавистное море, над головой расцветали созвездия, и не было ни пресной воды, ни еды, ни даже оружия, чтобы умереть быстро и без мучений. Впрочем, Бермессер знал, что никогда не совершит самоубийство.