Фандом: Отблески Этерны. Автор еще раз спасает Вернера и проверяет, насколько он живучий.
Добавить в моё избранное
20 мин, 44 сек 7163
Он стащил левый сапог и не удержался, с минуту отогревал в ладонях окоченевшую ступню. Сидеть, закинув на скамью босую ногу, было неудобно, но щегольской сапог вполне сгодился на роль черпака. Со злостью выплёскивая воду за борт, Бермессер сам не заметил, как непроизвольно прошипел:
— Ну мы ещё посмотрим, кто кого!
Он должен был выжить и отомстить.
Когда с водой было покончено, Бермессер брезгливо отряхнул сапог и бросил его на дно шлюпки, чтобы он просох. Сидеть в одном сапоге было глупо, и он сбросил и второй.
Море успокаивалось, становилось обманчиво прозрачным и ласковым. Осторожно наклонившись над бортом, Бермессер уверился, что в зеленоватых глубинах таится смерть, и забрался на лавку с ногами. Шлюпку уже не так качало на волнах, и он, решив, что можно больше не хвататься за всё, что подворачивается под руку, занялся тщательной ревизией вещей, которые при нём имелись.
Два сапога, которые уже зарекомендовали себя как черпаки. Одежда, в которой не было ничего особенного, что могло бы как-то помочь: чулки, штаны, панталоны, рубаха, кушак, камзол, любимый кружевной шарфик. Из украшений, до которых он всегда был охоч, только топазовые серьги и фамильный перстень. В карманах — ничего, ни галеты, ни даже хлебной крошки. Бермессер был чистюлей, да ему и не пришло бы в голову рассовывать еду по карманам. Если бы он знал заранее… При мысли о белых галетах его чуть не затошнило от голода. Поужинать он тогда так и не успел, а уже было время завтрака. Впрочем, лучше сидеть в лодке, которую гоняют волны и ветер, голодным, но живым, чем болтаться на рее вместе с остальными офицерами.
Он обхватил виски, пытаясь отогнать дурные мысли, в ярости содрал с волос сползший чёрный бант и швырнул на дно шлюпки. Говард был верным другом и умелым капитаном, за что и поплатился. Пусть его душа упокоится… где-нибудь там.
Бермессер зарылся пальцами в волосы и так и просидел неведомо сколько времени. Потом снова с трудом поднялся и стал осматриваться. Глаза болели от бессонной ночи. Горизонт был пуст, ни земли, ни корабля. Проклятое море, проклятый Вальдес! Он прилёг на скамью, для надёжности уперевшись ногами в борт по обе стороны от неё, и сам не заметил, как мерное покачивание и плеск волн убаюкали его.
Он проснулся от того, что теперь болело ещё и лицо, и ещё не до конца придя в себя, приложил ладонь к пылающим щекам. Солнце стояло высоко и палило совсем по-летнему, от обжигающих лучей не спасала и морская прохлада. Взвыв, Бермессер перевернулся, едва не опрокинув шлюпку, содрал с шеи шарфик, окунул в воду и обтёр обожжённое лицо и кисти рук. Стало ещё хуже.
На небе не было ни облачка, как обычно и бывало в месяц Летних Волн. Бермессер осмотрелся вокруг, не понимая, что заставило его встревожиться, а потом даже вскочил от внезапного страха: на море стоял полный штиль.
Неизвестно, сколько он простоял на одном месте, без шансов подобным образом ни встретить корабль, ни наткнуться на какой-нибудь клочок суши. Бермессер схватился за вёсла, но тут же застонал и бросил их: спина упорно не желала сгибаться и разгибаться, одна из набитых мозолей лопнула, по руке потёк прозрачный гной или что-то похожее.
— Месть, — вслух напомнил себе Бермессер. И пусть Вальдес однажды рехнётся, увидев его живым. Только для того, чтобы посмотреть, как закрываются глаза заклятого врага, нужно было выжить.
Задрав голову, Бермессер попробовал определить стороны света и не преуспел: беспощадное солнце стояло высоко над горизонтом. Он попробовал заметить его положение и, испуганный и обозлённый, не смог больше сидеть без дела. Скинув сапоги, он стащил чулки и кое-как обернул ими ручки вёсел. Грести стало полегче. Он старался не спешить, не желая надрываться и втайне боясь, что гребёт не в ту сторону. Вскоре спина немного разработалась, зато по всему телу выступил пот. Бермессер знал, что это значит: от усилий тело теряет влагу, которую неоткуда больше взять. Он решил отдохнуть и на всякий случай накрыл голову камзолом, чтобы не заработать солнечный удар. И так уже по лицу словно ползали кусачие муравьи. Ещё несколько раз Бермессер прикладывал к лицу мокрый шарф, и солёная морская вода затекала в глаза, отдельные капли попадали в рот. Он пробовал выжимать шарф, но вода жгла и разъедала мозоли и пришлось выбрать из двух зол меньшее.
Осмелев, он начал рассматривать всё вокруг не только потому, что искал спасения. Оказалось, что море, грозящее ему смертью, на самом деле было полно жизни. Рядом с бортом плюхнула хвостом небольшая рыбка, и можно было быть уверенным, что под лодкой промелькивает полчище таких рыбок. Откуда-то издалека донёсся пронзительный крик, и Бермессер, занятый высматриванием в воде предполагаемой добычи, вздрогнул. В видах морских птиц он не слишком торопился разбираться, тем более не различал их по крику, галдят у берега и пусть галдят, но теперь он остро об этом пожалел.
— Ну мы ещё посмотрим, кто кого!
Он должен был выжить и отомстить.
Когда с водой было покончено, Бермессер брезгливо отряхнул сапог и бросил его на дно шлюпки, чтобы он просох. Сидеть в одном сапоге было глупо, и он сбросил и второй.
Море успокаивалось, становилось обманчиво прозрачным и ласковым. Осторожно наклонившись над бортом, Бермессер уверился, что в зеленоватых глубинах таится смерть, и забрался на лавку с ногами. Шлюпку уже не так качало на волнах, и он, решив, что можно больше не хвататься за всё, что подворачивается под руку, занялся тщательной ревизией вещей, которые при нём имелись.
Два сапога, которые уже зарекомендовали себя как черпаки. Одежда, в которой не было ничего особенного, что могло бы как-то помочь: чулки, штаны, панталоны, рубаха, кушак, камзол, любимый кружевной шарфик. Из украшений, до которых он всегда был охоч, только топазовые серьги и фамильный перстень. В карманах — ничего, ни галеты, ни даже хлебной крошки. Бермессер был чистюлей, да ему и не пришло бы в голову рассовывать еду по карманам. Если бы он знал заранее… При мысли о белых галетах его чуть не затошнило от голода. Поужинать он тогда так и не успел, а уже было время завтрака. Впрочем, лучше сидеть в лодке, которую гоняют волны и ветер, голодным, но живым, чем болтаться на рее вместе с остальными офицерами.
Он обхватил виски, пытаясь отогнать дурные мысли, в ярости содрал с волос сползший чёрный бант и швырнул на дно шлюпки. Говард был верным другом и умелым капитаном, за что и поплатился. Пусть его душа упокоится… где-нибудь там.
Бермессер зарылся пальцами в волосы и так и просидел неведомо сколько времени. Потом снова с трудом поднялся и стал осматриваться. Глаза болели от бессонной ночи. Горизонт был пуст, ни земли, ни корабля. Проклятое море, проклятый Вальдес! Он прилёг на скамью, для надёжности уперевшись ногами в борт по обе стороны от неё, и сам не заметил, как мерное покачивание и плеск волн убаюкали его.
Он проснулся от того, что теперь болело ещё и лицо, и ещё не до конца придя в себя, приложил ладонь к пылающим щекам. Солнце стояло высоко и палило совсем по-летнему, от обжигающих лучей не спасала и морская прохлада. Взвыв, Бермессер перевернулся, едва не опрокинув шлюпку, содрал с шеи шарфик, окунул в воду и обтёр обожжённое лицо и кисти рук. Стало ещё хуже.
На небе не было ни облачка, как обычно и бывало в месяц Летних Волн. Бермессер осмотрелся вокруг, не понимая, что заставило его встревожиться, а потом даже вскочил от внезапного страха: на море стоял полный штиль.
Неизвестно, сколько он простоял на одном месте, без шансов подобным образом ни встретить корабль, ни наткнуться на какой-нибудь клочок суши. Бермессер схватился за вёсла, но тут же застонал и бросил их: спина упорно не желала сгибаться и разгибаться, одна из набитых мозолей лопнула, по руке потёк прозрачный гной или что-то похожее.
— Месть, — вслух напомнил себе Бермессер. И пусть Вальдес однажды рехнётся, увидев его живым. Только для того, чтобы посмотреть, как закрываются глаза заклятого врага, нужно было выжить.
Задрав голову, Бермессер попробовал определить стороны света и не преуспел: беспощадное солнце стояло высоко над горизонтом. Он попробовал заметить его положение и, испуганный и обозлённый, не смог больше сидеть без дела. Скинув сапоги, он стащил чулки и кое-как обернул ими ручки вёсел. Грести стало полегче. Он старался не спешить, не желая надрываться и втайне боясь, что гребёт не в ту сторону. Вскоре спина немного разработалась, зато по всему телу выступил пот. Бермессер знал, что это значит: от усилий тело теряет влагу, которую неоткуда больше взять. Он решил отдохнуть и на всякий случай накрыл голову камзолом, чтобы не заработать солнечный удар. И так уже по лицу словно ползали кусачие муравьи. Ещё несколько раз Бермессер прикладывал к лицу мокрый шарф, и солёная морская вода затекала в глаза, отдельные капли попадали в рот. Он пробовал выжимать шарф, но вода жгла и разъедала мозоли и пришлось выбрать из двух зол меньшее.
Осмелев, он начал рассматривать всё вокруг не только потому, что искал спасения. Оказалось, что море, грозящее ему смертью, на самом деле было полно жизни. Рядом с бортом плюхнула хвостом небольшая рыбка, и можно было быть уверенным, что под лодкой промелькивает полчище таких рыбок. Откуда-то издалека донёсся пронзительный крик, и Бермессер, занятый высматриванием в воде предполагаемой добычи, вздрогнул. В видах морских птиц он не слишком торопился разбираться, тем более не различал их по крику, галдят у берега и пусть галдят, но теперь он остро об этом пожалел.
Страница 4 из 6
