Фандом: Гарри Поттер. Классический сюжет про то, как найденные на собственную задницу приключения могут привести к пересмотру отношений с тем, кого давно знаешь. И «задница», в данном случае, отнюдь не только фигура речи, а самый настоящий двигатель сюжета. Древние подземелья, жуткие тайны, неведомые опасности. И отважный герой, спешащий на помощь.
Добавить в моё избранное
191 мин, 14 сек 11334
— Да ничего подобного! Я как раз терплю. Но сколько можно, честное слово?! Ноет и ноет, и слёзы вечно. Я раньше думал, она не такая. Более… весёлая.
— Ну, знаешь! — возмутилась она. — Так можно про любого сказать. Как ты тогда меня терпишь с моими постоянными замечаниями?
— Ты — это ты! Ну что за странное сравнение?!
— Да почему же странное?
— Что тут непонятного?! От тебя можно что угодно вытерпеть.
— А от Чоу почему нельзя?
— Ох, да потому что к тебе у меня чувства во много раз крепче, чем к какой-то там Чоу! — воскликнул он с досадой, почти уже в полный голос.
— Гарри! — прошептала она, вдруг заливаясь краской.
Но он сразу же замолчал, видно, что в смущении, и ругая себя за то, что как-то не так выразился. Конечно, она понимала, что он имел в виду совсем другое, но фраза прозвучала уж слишком… откровенно. После этого они как-то сразу прекратили перешёптываться, и она слышала лишь его частое дыхание, да быстрые шаги.
Он надеялся, что его намёки не прошли даром. Во всяком случае, хотя ей было больно, она, вроде как, всё нормально осознавала. А значит, должна была задуматься. Недаром же Сириус говорил ему, что девушек надо выводить на правильные мысли, чтобы они думали, будто сами пришли к нужным тебе выводам.
И ещё он был рад, что с головой у неё, похоже, всё в порядке, а то те слова, сказанные ею в бреду, уж слишком сильно его напугали. Что-то в них было… нехорошее. Несмотря на то, что они были ему непонятны, да и сказаны уже несколько минут назад, они до сих продолжали крутиться в голове. Откуда она только их нахваталась?! Возможно, в одной из этих её бесконечных книжек.
Неожиданно ему пришёл на ум забавный вопрос, что она будет делать, если прочитает все книги, которые только были написаны? Хотя, он сразу же ответил на это, что тогда она станет перечитывать их по новой. Или, ещё того хуже, станет писать сама.
«Наверное, это были бы самые скучные книги на свете», — решил он, посмеиваясь про себя.
«Представь, как она будет заставлять тебя читать их, и ты вынужден будешь кивать головой и говорить:» Это так весело, Гермиона! Я просто со смеху умирал, когда читал«. А потом окажется, что это были книги про несчастную любовь, и в них нет ни одной смешной строчки. И тогда она жутко на него обидится.»
Впрочем, подобное, конечно, было невозможно. Гермиона не могла написать книжку про несчастную любовь. Вообще ни про какую любовь не могла. Это было всё равно, что представить, будто Лаванда напишет учебник по зельеварению. Гермиона и любовь — эти два слова рядом смотрелись не лучше, чем Снейп и веселье или Рон и учёба. И как ему давеча только могла придти в голову мысль, что она способна встречаться с кем-то? Все эти свидания, ухаживания, слезливые признания — не для неё. Но почему-то ему казалось, что это и к лучшему. Как будто какой-то заряд, который в ней сохранялся и не растрачивался, в отличие от остальных. И, если его высвободить… допустим, на себя…
Он понял, что улыбается буквально во весь рот, и обрадовался, что она сейчас не видит его улыбки, сидя у него на спине. Слишком уж эта улыбка выдавала его мысли. Словно у сытого кота.
Только сейчас, с того момента как он понял, что крёстный прав, он почувствовал, насколько же, чёрт побери, это приятное ощущение, когда ты осознаёшь, что вот эта девушка, вот эта конкретная девушка, нет, даже не просто конкретная, а самая лучшая девушка из всех, которых он только знал, несёт его в своём сердце! Что это не какая-то там дурацкая влюблённость, от которой будешь потом помирать со скуки и не знать, куда девать всё остальное время, не потраченное на поцелуи и объятия. Что это настолько сильно и так похоже на дружбу, что не придётся почти ничего менять — ни в отношениях, ни в поведении. Похоже, только намного острее и… приятней.
«Как же хорошо, что я вовремя спохватился! И как же прав был Сириус, говоря, что медлить в таких делах может только полный идиот».
Сейчас он готов был уже едва ли не благодарить Панси с Миллисентой, за то, что они заперли её в подвале.
«Погоди, Гермиона, — подумал он многообещающе, — сейчас мы вернёмся к себе, и всё поменяется».
Когда они, наконец, добрались до гостиной Гриффиндора, уже ощутимо было заметно, что Гарри выжат, словно лимон. За всю дорогу он останавливался всего раза три-четыре, а идти, в основном, приходилось вверх и преодолевать кучу лестниц. У неё появилось невольное чувство вины перед ним, хотя в такой безвыходной ситуации, что им ещё оставалось? Впрочем, когда он спустил её на ноги, она разом забыла о его проблемах. Потому что едва не заорала во весь голос. Пока он тащил её, боль, казалось, превратилась во что-то привычное, ноющее, неприятное, но терпимое. Но стоило ей поменять позу, немного нагрузить мышцы, как её хватанул такой резкий приступ боли, отозвавшийся по всему телу, что она даже слегка испугалась, что снова может потерять сознание.
— Ну, знаешь! — возмутилась она. — Так можно про любого сказать. Как ты тогда меня терпишь с моими постоянными замечаниями?
— Ты — это ты! Ну что за странное сравнение?!
— Да почему же странное?
— Что тут непонятного?! От тебя можно что угодно вытерпеть.
— А от Чоу почему нельзя?
— Ох, да потому что к тебе у меня чувства во много раз крепче, чем к какой-то там Чоу! — воскликнул он с досадой, почти уже в полный голос.
— Гарри! — прошептала она, вдруг заливаясь краской.
Но он сразу же замолчал, видно, что в смущении, и ругая себя за то, что как-то не так выразился. Конечно, она понимала, что он имел в виду совсем другое, но фраза прозвучала уж слишком… откровенно. После этого они как-то сразу прекратили перешёптываться, и она слышала лишь его частое дыхание, да быстрые шаги.
Он надеялся, что его намёки не прошли даром. Во всяком случае, хотя ей было больно, она, вроде как, всё нормально осознавала. А значит, должна была задуматься. Недаром же Сириус говорил ему, что девушек надо выводить на правильные мысли, чтобы они думали, будто сами пришли к нужным тебе выводам.
И ещё он был рад, что с головой у неё, похоже, всё в порядке, а то те слова, сказанные ею в бреду, уж слишком сильно его напугали. Что-то в них было… нехорошее. Несмотря на то, что они были ему непонятны, да и сказаны уже несколько минут назад, они до сих продолжали крутиться в голове. Откуда она только их нахваталась?! Возможно, в одной из этих её бесконечных книжек.
Неожиданно ему пришёл на ум забавный вопрос, что она будет делать, если прочитает все книги, которые только были написаны? Хотя, он сразу же ответил на это, что тогда она станет перечитывать их по новой. Или, ещё того хуже, станет писать сама.
«Наверное, это были бы самые скучные книги на свете», — решил он, посмеиваясь про себя.
«Представь, как она будет заставлять тебя читать их, и ты вынужден будешь кивать головой и говорить:» Это так весело, Гермиона! Я просто со смеху умирал, когда читал«. А потом окажется, что это были книги про несчастную любовь, и в них нет ни одной смешной строчки. И тогда она жутко на него обидится.»
Впрочем, подобное, конечно, было невозможно. Гермиона не могла написать книжку про несчастную любовь. Вообще ни про какую любовь не могла. Это было всё равно, что представить, будто Лаванда напишет учебник по зельеварению. Гермиона и любовь — эти два слова рядом смотрелись не лучше, чем Снейп и веселье или Рон и учёба. И как ему давеча только могла придти в голову мысль, что она способна встречаться с кем-то? Все эти свидания, ухаживания, слезливые признания — не для неё. Но почему-то ему казалось, что это и к лучшему. Как будто какой-то заряд, который в ней сохранялся и не растрачивался, в отличие от остальных. И, если его высвободить… допустим, на себя…
Он понял, что улыбается буквально во весь рот, и обрадовался, что она сейчас не видит его улыбки, сидя у него на спине. Слишком уж эта улыбка выдавала его мысли. Словно у сытого кота.
Только сейчас, с того момента как он понял, что крёстный прав, он почувствовал, насколько же, чёрт побери, это приятное ощущение, когда ты осознаёшь, что вот эта девушка, вот эта конкретная девушка, нет, даже не просто конкретная, а самая лучшая девушка из всех, которых он только знал, несёт его в своём сердце! Что это не какая-то там дурацкая влюблённость, от которой будешь потом помирать со скуки и не знать, куда девать всё остальное время, не потраченное на поцелуи и объятия. Что это настолько сильно и так похоже на дружбу, что не придётся почти ничего менять — ни в отношениях, ни в поведении. Похоже, только намного острее и… приятней.
«Как же хорошо, что я вовремя спохватился! И как же прав был Сириус, говоря, что медлить в таких делах может только полный идиот».
Сейчас он готов был уже едва ли не благодарить Панси с Миллисентой, за то, что они заперли её в подвале.
«Погоди, Гермиона, — подумал он многообещающе, — сейчас мы вернёмся к себе, и всё поменяется».
Когда они, наконец, добрались до гостиной Гриффиндора, уже ощутимо было заметно, что Гарри выжат, словно лимон. За всю дорогу он останавливался всего раза три-четыре, а идти, в основном, приходилось вверх и преодолевать кучу лестниц. У неё появилось невольное чувство вины перед ним, хотя в такой безвыходной ситуации, что им ещё оставалось? Впрочем, когда он спустил её на ноги, она разом забыла о его проблемах. Потому что едва не заорала во весь голос. Пока он тащил её, боль, казалось, превратилась во что-то привычное, ноющее, неприятное, но терпимое. Но стоило ей поменять позу, немного нагрузить мышцы, как её хватанул такой резкий приступ боли, отозвавшийся по всему телу, что она даже слегка испугалась, что снова может потерять сознание.
Страница 41 из 52
