Фандом: Муми-тролли. Мы в ответе за тех, перед кем виноваты в бесчувствии.
Добавить в моё избранное
5 мин, 20 сек 3224
— Шнырёк опять утопил якорь! Фредриксон, ты слышишь?
— Дружочек, помолчи, не ругай меня! Дядя занят, не видишь, что ли, на корабле, и…
— Я вижу!
— … и потом, скоро будет ураган, а море большое, холодное, мы потонем, нас не найдут, вот увидишь…
Фредриксон не дослушивает эту монотонную нервную тираду — это для него не ново. Перепроверив все показания приборов в навигационной каюте, смотрит на руки — их колотит мелкая дрожь.
Вынимает прозрачную склянку, наливает полтора глотка, залпом отпивает. В голове немного проясняется, туман уходит.
Заученно-приветливо улыбается сам себе. Задумывается.
Вспоминает.
Механизмы, цепляющиеся друг за дружку тоненькие шестерёнки, бесконечное движение, смазка, пружины, опять шестерёнки…
Всё это для Фредо — раскрытая книга, всё это он знает как свои пять пальцев. К нему идут за советом лучшие мастера города — и не только их города, но и других, за десять миль вокруг, он с завязанными глазами может устранить в механизме поломку. Его знают, уважают, у него есть средства и необходимое пространство для воплощения своих фантазий и механизированных идеалов — несокрушимых, правильных, не страшащихся воды и мороза.
Но только сейчас он осознаёт, что он, Фредо Фредриксон, — не кто иной, как самый бедный из людей. Нищий духом, да вот только не счастливый — просто-напросто никакой. Опустошённый, выскобленный изнутри, пустая видимость, которая только для виду ходит, говорит, спорит, работает. Никто. Конченый человек.
Он знает: этот мальчуган, его племянник, тонко вырисовывающийся в своей зелёной кофте на фоне рассветного неба и полусмёрзшейся земли, худенький, растрёпанный, скорчившийся на коленках около свежей могилы, этот шумливый, любопытный до назойливости и наивный подросток, не вполне грамотный оленевод, в сто раз больше человек, чем он — вычищенный, безупречный механизированный изобретатель, которому смотрят в рот и верят все, кто только встретится со взглядом его спокойных серых глаз.
Никто, кроме с позавчерашнего дня покойного брата, скучного и нелюдимого поэта, не знает, что прежде глаза у Фредо были васильковые, любопытные. Механика не терпит нежностей и сантиментов, она требует всего целиком, как есть. Телом, разумом, сердцем. И он повинуется этому — глупый, наивный парнишка.
И его глаза выцветают, а внутри всё индевеет, хоть зима в их краях и сменяется на четыре месяца затяжным липким светом.
Он не знает, как говорить с племянником, с чего начинать. Лихорадочно прокручиваются в голове предыдущие встречи… «Не трогай мои чертежи», «Не лезь туда, током шарахнет», «Пошёл вон!» — неужели он действительно разучился говорить с живыми людьми, у которых в груди сердце? Может, у него в груди уже давно пульсирует мотор, а он и не замечает подмены?
Некстати вспоминается, как племянник, лихо свистя наперегонки с ветром, проносится мимо него на примитивной повозке, запряжённой оленем — именно это он со смехом называет «навестить дяденьку». Обгоняет, оглядывается и громко хохочет, стряхивая с пёстрого свитера наметённый пушистый снег.
Озорной мальчик, калевский погонщик, черноглазая звёздочка. Неужели это он сидит на могиле родителей и не ревёт только потому, что все слёзы уже закончились?
— Латти… — робко и равнодушно окликает его Фредо и трогает за плечо.
Латти. Ларсон Хильфорс. Нежное детское имя, почти прозвище. Впервые он произносит его вслух.
По худенькому телу подростка словно пробегает гальванический ток, но он не оборачивается, среагировав на прикосновение короткой отмашкой: отстань, не до тебя.
— Латти, что у тебя с рукой? — вздрагивает механик и, перехватив его за запястье, пытается повернуть руку в свою сторону. Это оказывается делом непростым, потому что Латти, кажется, весь наливается свинцом. Но когда дядя всё же достигает цели, его пробирает какое-то болезненно-колючее чувство, словно по его венам пропустили ток: узкая ладонь племянника вся в запёкшейся крови, пальцы стёрты до кровавых мозолей, а в мизинец загнана длинная заноза.
Рядом лежит кирка с тёмной, заляпанной рукоятью.
Минуту… неужели он копал могилу, хоронил отца и мать сам?
Да, верно. Сам. Никто не хотел скребстись об февральскую глину.
Фредо глубоко вдыхает металлический трепещущий воздух, задерживает дыхание. Становится страшно — страшно от собственного тупого равнодушия, бесчувственности, расчётливости. Да не этого ли ты сам хочешь и получаешь от своих машин?
Рывком изобретатель разворачивает племянника к себе и от опустошающего изумления даже вскрикнуть не может.
На некрасивом, детском ещё лице Латти, замазанном, с глубокой царапиной на носу, блуждает бешеная, плохо складывающаяся улыбка, лицо из смуглого стало почти белым, но хуже всего глаза, из которых ушла вся осмысленность — они напоминают чёрные дыры.
— Дружочек, помолчи, не ругай меня! Дядя занят, не видишь, что ли, на корабле, и…
— Я вижу!
— … и потом, скоро будет ураган, а море большое, холодное, мы потонем, нас не найдут, вот увидишь…
Фредриксон не дослушивает эту монотонную нервную тираду — это для него не ново. Перепроверив все показания приборов в навигационной каюте, смотрит на руки — их колотит мелкая дрожь.
Вынимает прозрачную склянку, наливает полтора глотка, залпом отпивает. В голове немного проясняется, туман уходит.
Заученно-приветливо улыбается сам себе. Задумывается.
Вспоминает.
Механизмы, цепляющиеся друг за дружку тоненькие шестерёнки, бесконечное движение, смазка, пружины, опять шестерёнки…
Всё это для Фредо — раскрытая книга, всё это он знает как свои пять пальцев. К нему идут за советом лучшие мастера города — и не только их города, но и других, за десять миль вокруг, он с завязанными глазами может устранить в механизме поломку. Его знают, уважают, у него есть средства и необходимое пространство для воплощения своих фантазий и механизированных идеалов — несокрушимых, правильных, не страшащихся воды и мороза.
Но только сейчас он осознаёт, что он, Фредо Фредриксон, — не кто иной, как самый бедный из людей. Нищий духом, да вот только не счастливый — просто-напросто никакой. Опустошённый, выскобленный изнутри, пустая видимость, которая только для виду ходит, говорит, спорит, работает. Никто. Конченый человек.
Он знает: этот мальчуган, его племянник, тонко вырисовывающийся в своей зелёной кофте на фоне рассветного неба и полусмёрзшейся земли, худенький, растрёпанный, скорчившийся на коленках около свежей могилы, этот шумливый, любопытный до назойливости и наивный подросток, не вполне грамотный оленевод, в сто раз больше человек, чем он — вычищенный, безупречный механизированный изобретатель, которому смотрят в рот и верят все, кто только встретится со взглядом его спокойных серых глаз.
Никто, кроме с позавчерашнего дня покойного брата, скучного и нелюдимого поэта, не знает, что прежде глаза у Фредо были васильковые, любопытные. Механика не терпит нежностей и сантиментов, она требует всего целиком, как есть. Телом, разумом, сердцем. И он повинуется этому — глупый, наивный парнишка.
И его глаза выцветают, а внутри всё индевеет, хоть зима в их краях и сменяется на четыре месяца затяжным липким светом.
Он не знает, как говорить с племянником, с чего начинать. Лихорадочно прокручиваются в голове предыдущие встречи… «Не трогай мои чертежи», «Не лезь туда, током шарахнет», «Пошёл вон!» — неужели он действительно разучился говорить с живыми людьми, у которых в груди сердце? Может, у него в груди уже давно пульсирует мотор, а он и не замечает подмены?
Некстати вспоминается, как племянник, лихо свистя наперегонки с ветром, проносится мимо него на примитивной повозке, запряжённой оленем — именно это он со смехом называет «навестить дяденьку». Обгоняет, оглядывается и громко хохочет, стряхивая с пёстрого свитера наметённый пушистый снег.
Озорной мальчик, калевский погонщик, черноглазая звёздочка. Неужели это он сидит на могиле родителей и не ревёт только потому, что все слёзы уже закончились?
— Латти… — робко и равнодушно окликает его Фредо и трогает за плечо.
Латти. Ларсон Хильфорс. Нежное детское имя, почти прозвище. Впервые он произносит его вслух.
По худенькому телу подростка словно пробегает гальванический ток, но он не оборачивается, среагировав на прикосновение короткой отмашкой: отстань, не до тебя.
— Латти, что у тебя с рукой? — вздрагивает механик и, перехватив его за запястье, пытается повернуть руку в свою сторону. Это оказывается делом непростым, потому что Латти, кажется, весь наливается свинцом. Но когда дядя всё же достигает цели, его пробирает какое-то болезненно-колючее чувство, словно по его венам пропустили ток: узкая ладонь племянника вся в запёкшейся крови, пальцы стёрты до кровавых мозолей, а в мизинец загнана длинная заноза.
Рядом лежит кирка с тёмной, заляпанной рукоятью.
Минуту… неужели он копал могилу, хоронил отца и мать сам?
Да, верно. Сам. Никто не хотел скребстись об февральскую глину.
Фредо глубоко вдыхает металлический трепещущий воздух, задерживает дыхание. Становится страшно — страшно от собственного тупого равнодушия, бесчувственности, расчётливости. Да не этого ли ты сам хочешь и получаешь от своих машин?
Рывком изобретатель разворачивает племянника к себе и от опустошающего изумления даже вскрикнуть не может.
На некрасивом, детском ещё лице Латти, замазанном, с глубокой царапиной на носу, блуждает бешеная, плохо складывающаяся улыбка, лицо из смуглого стало почти белым, но хуже всего глаза, из которых ушла вся осмысленность — они напоминают чёрные дыры.
Страница 1 из 2
