Право на надежду

Как паук в ловушку, прошлое манит,

Которое уже необратимо,

Но надежда даже во тьме ночной горит,

Чтобы однажды осуществиться…

Я душу, как сундук, свою отрыл,

Чтоб быть способным,

Сердце исцелить,

Что не способно с надеждой юною проститься…

Но чью-то душу исцелить я не сумел…

Увы, счастливым мне не быть.

Счастья чашу не осушить,

И с гордостью моей мне не суметь проститься…

Без гордости свободным мне не быть,

Но сердце человека ведь не птица,

И солнца свет обязан ты пролить,

Ведь совести, как прежде, по ночам не спится… ©~Лютик~

Вдыхая осенний воздух, я пытался собрать осколки собственной совести. Когда я вернулся из больницы, и раны мои превратились во множество шрамов, я пошёл с извинениями к той, чьё сердце было бы способно подарить самое большое волшебство на свете, если бы не я со своим всесокрушающим и меркантильным характером…

Когда Регина Миллс нашла меня, раненого, на полу моего собственного кабинета, то я был готов проклинать её за это: жить мне не хотелось, я снова потерпел неудачу. И это не поражение в войне — я не чувствую себя рыцарем, смертельно раненым на поле боя, я даже не чувствую себя человеком, но, может быть, если я извинюсь перед женщиной, которая, словно луч солнца, осветила когда-то мою жизнь и подарила надежду, то, быть может, я искуплю свою вину перед братом, да и перед ней тоже…

Никогда не забуду то мгновение, когда Джефферсон сказал мне, кто эта девушка, чью судьбу я должен разрушить ради собственной выгоды… я видел перед собой юную девушку, но в лице её угадывались почти мальчишеские черты, и, если бы не аккуратная причёска, «в традициях настоящих леди», я бы действительно подумал, что это мальчишка, но как только я узнал, что это королева, то был повергнут в шок. На вид ей было лет семнадцать, не более. Она была всего-навсего хрупким цветком, который безжалостно уничтожили, так и не дав пустить свои крепкие корни…

Но когда я внимательно всмотрелся в её лицо, то увидел прекрасные глаза. И их делало прекрасными не то, что их обрамляли красивые, тёмные, как ночь, ресницы, и даже не их, без сомнения, чудный ореховый оттенок. Прекрасными их делал отблеск неугасающей надежды.

Такие глаза были у моей матери, я любил их за этот прекрасный огонёк, поселившийся навеки в моём сердце. Но тогда, двадцать восемь лет назад, я заключил сделку. Главной моей целью являлась моя жизнь и жизнь моего брата, и если я должен был разрушить чью-то чужую жизнь, чтобы иметь хоть крошечный шанс на воскрешение моего брата, и на обретение своего счастливого конца, то я знал, что, безусловно, сделаю это. Мне было плевать на всех, кроме себя самого, но сейчас Регина спасла мою жизнь, спасла даже после всего того, что я ей сделал. Дал ложную надежду и сам же погасил это страстное пламя в ней. Я должен был сказать ей правду, но я не сделал этого, потому что был безгранично эгоистичен. Думал лишь о своём благе: о том, что избавлю себя от одиночества, но не думал о самом главном — какова будет цена того волшебства, что она мне даровала. Она отдала мне сердце, сильное сердце, чтобы я вернул к жизни её возлюбленного, а я украл его, обманув прекрасное юное дитя…

Я до сих пор помню тот момент, когда она покидала мой шатер в траурном чёрном платье, помню её слёзы. Даже тогда я не испытывал мук совести… это чувство действительно было мне не знакомо. Когда Регина покидала тогда мой шатёр, и взглянула на меня глазами, полными печали, я осмелился подойти к ней и поцеловать её хрупкую руку.

Её руки пахли весной… тёплым майским ветром, хранящим в себе запах только-только начавшей своё цветение липы.

Я помню, как рука её дрогнула от касания моих губ. В одно мгновение я осознал, насколько ей стал отвратителен этот мир. Я приложил руку к тому, чтобы создать чудовище из хрупкого цветка, но я получил тогда всё, что хотел, и был более чем доволен.

Я помню, как она сказала мне тогда:

— Я мечтала, что вы станете моим волшебником, но вы правы. Вы всего лишь доктор, — голос её был звонок, как клинок. В нём звучала обнажённая сталь.

Всё это я помню, как сейчас…

Тогда за тот маленький грешок я не осмелился просить прощения, но сейчас… сейчас я осмелюсь.

Я совершил его во имя своего спасения, но потом, когда проклятие пало, я осмелился поднять бунт против той, к жестокости которой сам же приложил руку.

Я требовал от неё невозможного, был разъярён, но теперь пришло осознание того, что злиться я должен был исключительно сам на себя.

Я же злился на нее, я кричал и хотел убить женщину. Она не была моей королевой, и мне было плевать — я был из другого мира, из другой страны… слишком далеко от неё. Мне до сего момента важна была только моя жизнь.