Механическая крыса

Он тепло мне улыбается и как всегда неловко ерошит рукой светлые коротко остриженные волосы.

— Справляешься? — спрашивает он вкрадчиво.

Я думаю о том, что Гермиона всегда выручала его на зельях, всегда заступалась за него, когда над ним ржали, когда его унижали, когда его записывали в лузеры и аутсайдеры. Я думаю, что это чертовски несправедливо, что он даже ее не помнит.

— Ты о чем? — уточняю машинально.

— Ну, Джинни, — говорит он, глядя на меня исподлобья. Я испускаю раздраженный стон и выскакиваю из лифта, как только слышу «уровень третий».

Когда она появляется, уже поздно, и я лежу в кровати под смятым мокрым от моего пота одеялом. Впервые за несколько месяцев нащупываю пачку сигарет Лавгуд, которую она по ошибке сунула в мой халат, закуриваю одну и надсадно кашляю, терпя выступающие на глаза слезы и царапающий глотку дым.

Я смотрю на нее сквозь влажную пелену на глазах, на то, как ветер играет с ее распущенными длинными волосами, как она перегибается через перила балкона куда-то навстречу мерному гулу ночного Лондона. Огни фонарей и таблоидов выделяют ее фигуру в дверном проеме так ясно, что я вижу, как сильно она впилась пальцами в железные прутья, как побелели костяшки ее пальцев.

— Зачем? — спрашиваю я вместо тысячи вопросов, крутящихся у меня в голове. Я откидываюсь на подушку и смотрю в испещренный мелкими трещинами дурно выкрашенный потолок своей съемной квартиры. — Зачем ты меня оставила?

Гермиона вздыхает, хотя я этого не слышу, только замечаю по опустившимся плечам, и говорит:

— Я думала, что если избавлю тебя от своего безумия, это будет лучшим моим поступком за всю эту странную исковерканную жизнь, — она на миг оборачивается, и сквозь блеклую пелену сигаретного дыма я вижу по ее глазам, что она так же сильно скучала по мне рядом со мной, как я по ней. Рядом с собой. — Из нас троих именно я никогда не умела нормально жить. Я думала, что тебя будет тяготить мое желание вечно… Дергаться с место на место. Я хотела для тебя того мира, за который ты боролся. А я не приспособлена к размеренной спокойной жизни. Я не привыкла…

— Но пыталась заставить привыкнуть меня к жизни механической крысы, — перебиваю я ее с невольным усталым осуждением. Сажусь в постели и бросаю окурок в наполовину опустошенную бутылку с огневиски. Я так долго не спал по-человечески, что уже не способен злиться сильнее. И я слишком сильно ее ждал весь этот месяц, чтобы обсуждать самую главную глупость в жизни блистательно умной Гермионы Грейнджер. — Ты хотя бы раз… — я потираю межбровье так сильно, что переносицу печет. — Ты хотя бы раз подумала, а что, если на меня не подействовали твои чары? Не знаю, как ты это сделала… Столько людей… Никто нигде не знает о тебе. Но я, — в мой тон пробивается помпезная мрачность. — Ты думала, что будет, если я пойму, что тот мир, который я отвоевал для всех, вовсе не предназначен для меня? Что будет, если я не смогу ни на одно чертово воспоминание тебя забыть?

Гермиона вдруг робко улыбается, и в этой улыбке помимо сожаления светится затаенная радость.

Чувство, бесконечно мне знакомое. Такое всегда подхватывало меня, когда я понимал, что Гермиона будет со мной рядом, несмотря ни на что. Несмотря на все ошибки, несмотря на все неправильное, чему мы позволяли произойти с собой и друг с другом.

— Да. Думала, — говорит она просто. — И в чем бы я себя ни убеждала… Я этого ждала. Поэтому я и здесь.

Я умиротворенно откидываюсь обратно на подушку, достаю новую сигарету и на молчаливый вопрос в ее взгляде двигаюсь на кровати в сторону и киваю. Когда Гермиона ложится рядом и утыкается носом в мое плечо, я представляю себе, как обо мне забывают все, как жизнь магической Британии течет без имени Гарри Поттера в своей истории.

И, засыпая, пытаюсь не выказывать своей радости слишком явно, ведь Гермиона, черт возьми, потрепала мне нервы, как умеет только она.

Но когда Грейнджер сонно бормочет:

— Я пришла избавить тебя от всего неправильного, чему мы оба позволили с тобой произойти… — я думаю, что эта идея прекрасна, и не сдерживаю улыбки.