После Министерства

Глава первая. Она же последняя

Пыль от ковра небольшими смерчами взвивалась после каждого нервного шага. Хрустальные бокалы, Мерлин знает сколько раз разбитые и восстановленные, негромко позвякивали в старинном резном буфете, как будто чуяли новую беду. Свечи в люстре под потолком дрожали им в такт и отбрасывали на древние каменные стены зловещие алые отблески.

Как это могло случиться?

Родольфус остановился посреди комнаты и жадно, глубоко вдохнул, словно воротник мантии сдавливал ему горло. Воздух в гостиной пах пылью, вином, которое Рабастан разлил утром на полу — интересно, сколько раз ему говорить, что на свете существует столовая! — и завядшими черными розами, принесенными домовиками из оранжереи по приказу Беллатрикс неделю назад. Мужчина посмотрел на небольшой столик в углу — высохшие шипастые темно-зеленые остовы все еще торчали в фарфоровой вазе пятнадцатого века, возвышаясь над грудой опавших лепестков. Словно памятник на могиле…

Братской могиле.

Непрошеная мысль все еще крутилась в голове, а руки уже сами собой наливали в граненый бокал темно-красную жидкость. Выпить, выпить, выпить. Срочно выпить, иначе он сойдет с ума. Этого не может быть, не бывает, чтобы все и сразу, одновременно…

Потеря пророчества. Неудачный бой в Министерстве. Оглушительный провал операции. Конечно же, это не их вина, но Лорду-то все равно — он найдет, кого наказать за неудачу… Остается только молиться, чтобы на месте этого «кого-то» не оказались ни он, ни Белла.

Родольфус пришел в себя только тогда, когда графин с вином был на три четверти пуст. Напиться в стельку? А почему бы и нет? Что еще остается делать трусу и предателю? Трусу и предателю, сбежавшему, как новобранец, с места боя и бросившему там собственного брата?

Он не помнил ни того, как его оглушили, ни того, как ему удалось уйти из Министерства. Зато очень хорошо помнил то, как на пороге штаба его встретила бледная, кусающая губы Нарцисса, сообщившая о том, что никто, кроме них троих — Беллатрикс, его самого и Мальсибера — не вернулся.

Вот ты сидишь здесь, Родольфус Лестрейндж. Пьешь вино, наслаждаешься теплом и уютом… А в это время твой брат, мальчик, которого ты вырастил, которому заменил отца и мать, корчится на грязной соломе в сырой камере… Как знать, может, именно сейчас к нему тянутся скользкие руки дементоров… Ты помнишь, как он боялся их поначалу? Как кричал по ночам, как звал тебя? А что, если его уже приговорили и привели приговор в исполнение? Законы военного времени, знаешь ли… Почему ты не остался с ним, Руди? Почему ушел? Почему не защитил его так, как мог? Ты должен был это сделать, любой ценой, пусть даже ценой собственной жизни. Ты ведь старший…

Родольфус зарычал. Да, вот так, наверное, должен был выглядеть голос давно умолкшей совести — тихий и вкрадчивый, до печенок переворачивающий душу. И абсолютно невыносимый.

Ты же старший — объясни, почему мама и папа не просыпаются? Ты же старший — так скажи, почему я обязан ехать в эту драклову школу, когда я этого не хочу? Ты же старший — колись, почему Барти нельзя приходить к нам домой? Ты же старший — ну-ка, рассказывай про задание! Ты же старший — ты знаешь, что с нами будет дальше? Ты же старший, Руди… Когда все это закончится?

О, черт!

Бокал, сопровождаемый нечленораздельным выкриком, полетел в противоположную стену. Раздался звон разбитого хрусталя. Надо же, как легко все разбивается в этом мире — и жизни, и чашки… А он и не знал. Дожил почти до пятидесяти лет, нажил кучу преждевременной седины и шрамов везде, где только можно — и не знал!

Теперь будет знать.

— Родольфус, ты здесь?

Белла. Свободная. Элегантно одетая. Аккуратно причесанная. Будто не с боевой операции вернулась, а со светского раута у своей сестрицы. Кого-кого, а ее Родольфусу хотелось сейчас видеть меньше всего.

— Как видишь, — он неопределенно махнул рукой. — Заходи. Присоединяйся, если хочешь.

— Нет, спасибо, — ее голос звучал как-то отстраненно. — Я… Сегодня не мой день.

Родольфус пожал плечами и взмахом палочки восстановил разбитый бокал:

— Как хочешь.

Странно. Она даже ничего не сказала ему о том, что он пьян. Заметила — и не сказала.

— Надо же, завяли…

Родольфус обернулся. Супруга стояла в углу комнаты, около низенького столика с розами, осторожно перебирая их останки в вазе.

— Да выбрось ты этот веник куда подальше, — усмехнулся он. Хмель медленно, но верно затмевал сознание, заглушал совесть и развязывал язык. — Только вид портит.

Беллатрикс взяла было букет, но вдруг, зашипев, тут же отшвырнула его прочь от себя и встряхнула рукой. На лакированной столешнице распустились новые цветы — ярко-алые, причудливой, не встречающейся в природе, формы, с неестественным, чуть уловимым запахом железа.

— Укололась? — съехидничал муж. — Так тебе и надо.