Фандом: Гарри Поттер. Мне задали в комментариях к «Однажды» чудесный вопрос: а неужели никто из детей не додумался до того, что Круцио, которые одни ученики накладывали на других, можно просто имитировать? Если как следует постараться. И я подумала — а и правда. Не может же быть столько садистов в школе?
Добавить в моё избранное
8 мин, 17 сек 11298
— Я не могу!
Малфой тяжело вздыхает — и вдруг наотмашь бьёт его по лицу.
— Конечно, не можешь, — кривит он губы. — Куда тебе, маленький барсучок? Чистокровный маг на Хаффлпаффе — это вообще смех… что, нравилось тебе за Поттером бегать и крошки с его стола собирать? — он бьёт его снова — звук от удара очень громкий и звонкий, удар сильный, сбивающий с ног — МакМилан удерживается, правда, но заметно шатается. Он даже не пытается сопротивляться — то ли от удивления, то ли почему-то ещё — а Малфой продолжает наступать на него, хлещя по щекам и говоря обидные, оскорбительные и очень злые слова. — Какое тебе Круцио, Милли? Ты же обычное Секо сделать не сможешь… да что Секо, ты вот даже просто ударить меня не в состоянии… как ты вообще старостой стал, я не понимаю? Круцио… надо было подобрать какую-нибудь гриффиндорскую первокурсницу — она и посообразительнее тебя, и поактивнее, давно бы уже с ней всё сделали… Круцио… кому я предлагаю? Слизняк!
Он в очередной раз замахивается — и промахивается, МакМилан выхватывает палочку, наставляет её на Малфоя и…
— Круцио!
Тот замирает и дико и тонко кричит, потом падает — тело бьётся в конвульсиях, из прикушенных губ льётся по подбородку кровь… МакМилан в ужасе отдёргивает руку и кидается на колени рядом с Драко. Судороги тут же прекращаются, тот обмякает и лежит несколько секунд без движения, тяжело дыша, пока Эрни истерично тормошит его и зовёт по имени. Потом Малфой открывает глаза, проводит по окровавленным губам рукой, смотрит на неё несколько недоумённо, переводит такой же удивлённый взгляд на Эрни и говорит с уважением:
— А здорово получилось… а говорил «не могу, не могу»… ты хоть запомнил?
Он садится и смотрит на МакМилана со своей фирменной насмешливой и слегка кривой сейчас усмешкой.
— Потому что если нет — я больше точно повторять это не буду. Придётся пансив искать.
— Ты… — задыхается от облегчения и возмущения Эрни.
— Я, — кивает тот. — Мерзавец и всё такое. Ложись давай и потренируемся, кучу времени потеряли.
Он встаёт, пошатываясь, но игнорируя протянутую ему руку. Видно, что ему всё ещё больно — он кривится и говорит:
— Запомни, кстати, — потом долго ноют все суставы и нервы. И голова кружится.
— Кто с тобой это делал? — тихо спрашивает МакМилан.
— Не твоё дело, — ожидаемо отвечает Малфой. — Не тяни время уже. А то придётся в этот раз делать всё по-настоящему, а у меня сейчас руки трясутся. Тоже, кстати, запомни. Ложись уже, наконец!
МакМилан ложится. Драко наводит на него палочку и выпускает из неё небольшой красный искрящийся шар — внешне действительно довольно похожий на тот, что недавно вылетал из палочки Эрни.
— Круцио!
На сей раз выходит похоже.
— Лучше, — говорит Малфой. — Но не то. Давай ещё раз… и надо как-то поранить себя. Проще всего кусать губы — так чаще всего и бывает. Это не очень больно и потом легко заживить — я покажу, если надо.
— С чего ты вдруг такой добрый? — хмурится Эрни.
— С того, — тот усмехается. — Давай ещё раз.
А что ему ещё отвечать? Что вообще он может объяснить этому мальчишке, который в жизни не видел ничего страшнее чокнутой Кэрроу и её придурковатого братца? Как — да и с чего бы? — рассказать о том, что это такое, когда у тебя в доме живёт толпа полубезумных и очень опасных… тварей, потому что назвать их людьми у него не повернётся язык, как это — видеть своего отца униженным и растоптанным, без палочки и больше не хозяином в собственном доме… Как это — видеть мать, свою прекрасную, неземную Леди-мать, которой теперь даже какой-то грязный оборотень может сказать какую-нибудь скабрезность — а она просто сделает вид, что не услышала этого? Как это — понимать, что ты сам, собственными руками впустил эту шваль в школу и сам превратил одно из самых прекрасных на свете мест в филиал несмешного цирка? Видеть, как человек, который годами тебя обучал и от всего защищал, играет теперь роль опереточного злодея — лишь потому, что ты сам не сумел выполнить то, что был должен, а потом даже умереть не решился? И тебе так и жить с этих пор предателем и трусом, даже не посмевшим совершить преступления?
Как это — иметь тётю, которая учит тебя Империо, Круциатусу и окклюменции — и роется поэтому у тебя в голове, а потом припоминает твоему отцу всё, что увидела там? И как это — когда твой… кто он там? Вроде бы тоже дядя? — рисует невероятные, потрясающие совершенно вещи, а потом зажимает в руке осколок стекла, приветствуя того, кто называет себя их Лордом. И его кровь — красная и очень горячая — остаётся потом тёмной лужицей на том месте, где он сидел за столом? И как однажды он говорит тебе — незадолго до того, как пора ехать в школу: «Главное — ничего не бойся. Всё самое страшное с тобою уже случилось», — а потом обнимает и прижимает к себе; а другой дядя, старший брат первого, дарит тебе перед отъездом в школу портключ в их, лестрейджовский дом.
Малфой тяжело вздыхает — и вдруг наотмашь бьёт его по лицу.
— Конечно, не можешь, — кривит он губы. — Куда тебе, маленький барсучок? Чистокровный маг на Хаффлпаффе — это вообще смех… что, нравилось тебе за Поттером бегать и крошки с его стола собирать? — он бьёт его снова — звук от удара очень громкий и звонкий, удар сильный, сбивающий с ног — МакМилан удерживается, правда, но заметно шатается. Он даже не пытается сопротивляться — то ли от удивления, то ли почему-то ещё — а Малфой продолжает наступать на него, хлещя по щекам и говоря обидные, оскорбительные и очень злые слова. — Какое тебе Круцио, Милли? Ты же обычное Секо сделать не сможешь… да что Секо, ты вот даже просто ударить меня не в состоянии… как ты вообще старостой стал, я не понимаю? Круцио… надо было подобрать какую-нибудь гриффиндорскую первокурсницу — она и посообразительнее тебя, и поактивнее, давно бы уже с ней всё сделали… Круцио… кому я предлагаю? Слизняк!
Он в очередной раз замахивается — и промахивается, МакМилан выхватывает палочку, наставляет её на Малфоя и…
— Круцио!
Тот замирает и дико и тонко кричит, потом падает — тело бьётся в конвульсиях, из прикушенных губ льётся по подбородку кровь… МакМилан в ужасе отдёргивает руку и кидается на колени рядом с Драко. Судороги тут же прекращаются, тот обмякает и лежит несколько секунд без движения, тяжело дыша, пока Эрни истерично тормошит его и зовёт по имени. Потом Малфой открывает глаза, проводит по окровавленным губам рукой, смотрит на неё несколько недоумённо, переводит такой же удивлённый взгляд на Эрни и говорит с уважением:
— А здорово получилось… а говорил «не могу, не могу»… ты хоть запомнил?
Он садится и смотрит на МакМилана со своей фирменной насмешливой и слегка кривой сейчас усмешкой.
— Потому что если нет — я больше точно повторять это не буду. Придётся пансив искать.
— Ты… — задыхается от облегчения и возмущения Эрни.
— Я, — кивает тот. — Мерзавец и всё такое. Ложись давай и потренируемся, кучу времени потеряли.
Он встаёт, пошатываясь, но игнорируя протянутую ему руку. Видно, что ему всё ещё больно — он кривится и говорит:
— Запомни, кстати, — потом долго ноют все суставы и нервы. И голова кружится.
— Кто с тобой это делал? — тихо спрашивает МакМилан.
— Не твоё дело, — ожидаемо отвечает Малфой. — Не тяни время уже. А то придётся в этот раз делать всё по-настоящему, а у меня сейчас руки трясутся. Тоже, кстати, запомни. Ложись уже, наконец!
МакМилан ложится. Драко наводит на него палочку и выпускает из неё небольшой красный искрящийся шар — внешне действительно довольно похожий на тот, что недавно вылетал из палочки Эрни.
— Круцио!
На сей раз выходит похоже.
— Лучше, — говорит Малфой. — Но не то. Давай ещё раз… и надо как-то поранить себя. Проще всего кусать губы — так чаще всего и бывает. Это не очень больно и потом легко заживить — я покажу, если надо.
— С чего ты вдруг такой добрый? — хмурится Эрни.
— С того, — тот усмехается. — Давай ещё раз.
А что ему ещё отвечать? Что вообще он может объяснить этому мальчишке, который в жизни не видел ничего страшнее чокнутой Кэрроу и её придурковатого братца? Как — да и с чего бы? — рассказать о том, что это такое, когда у тебя в доме живёт толпа полубезумных и очень опасных… тварей, потому что назвать их людьми у него не повернётся язык, как это — видеть своего отца униженным и растоптанным, без палочки и больше не хозяином в собственном доме… Как это — видеть мать, свою прекрасную, неземную Леди-мать, которой теперь даже какой-то грязный оборотень может сказать какую-нибудь скабрезность — а она просто сделает вид, что не услышала этого? Как это — понимать, что ты сам, собственными руками впустил эту шваль в школу и сам превратил одно из самых прекрасных на свете мест в филиал несмешного цирка? Видеть, как человек, который годами тебя обучал и от всего защищал, играет теперь роль опереточного злодея — лишь потому, что ты сам не сумел выполнить то, что был должен, а потом даже умереть не решился? И тебе так и жить с этих пор предателем и трусом, даже не посмевшим совершить преступления?
Как это — иметь тётю, которая учит тебя Империо, Круциатусу и окклюменции — и роется поэтому у тебя в голове, а потом припоминает твоему отцу всё, что увидела там? И как это — когда твой… кто он там? Вроде бы тоже дядя? — рисует невероятные, потрясающие совершенно вещи, а потом зажимает в руке осколок стекла, приветствуя того, кто называет себя их Лордом. И его кровь — красная и очень горячая — остаётся потом тёмной лужицей на том месте, где он сидел за столом? И как однажды он говорит тебе — незадолго до того, как пора ехать в школу: «Главное — ничего не бойся. Всё самое страшное с тобою уже случилось», — а потом обнимает и прижимает к себе; а другой дядя, старший брат первого, дарит тебе перед отъездом в школу портключ в их, лестрейджовский дом.
Страница 2 из 3
