Фандом: Гарри Поттер. 31-го октября 1981-го года никто из Поттеров не погиб. Джеймс благополучно избежал встречи с Волдемортом, Гарри спасла сила любви, а Лили… тоже? Вот только чьей именно любви?
Добавить в моё избранное
238 мин, 59 сек 18350
Обычно Гарри днем спал до трех, так что время еще есть. Подошел, чуть отогнул прикрывавшее Лили одеяло. Надо было проверить одну версию. Отвел в сторону полу больничного халатика… да, все так и есть: на левой груди краснела глубокая царапина в виде молнии.
Сел рядом, пытаясь понять, чем ему поможет это открытие. Пока подтверждалось лишь одно: какой бы ни была та сила, которая спасла жизни Гарри и Лили, она одинакова. Немного разным было проявление: у Лили она лишь ослабила заклинание Того-кого-нельзя называть, у Гарри убрала его полностью. Таким образом, если вспомнить то, что сказал вчера Дамблдор…
Дверь скрипнула: снова появился Перкинс, гений-целитель непризнанный.
— Снова сегодня дежурите?
— Теперь это моя пациентка. Серьезный случай, не попадающий ни под один известный критерий. Неплохо для начала карьеры, согласитесь?
— Это если вы догадаетесь, что с ней.
— Догадываются на прорицаниях, а я изучаю, выявляю закономерности и прихожу к выводам.
«Достал, зануда в зеленом халате! Не может, чтобы не залезть на высокого гиппогрифа!»
Джеймс и сам не понял, почему его так раздражал Перкинс. Тем, что он сноб? Так и Бродяга сноб, хотя… порой манеры Бродяги неслабо бесили, но ему все прощалось, потому что друг. А этот… И пакость какую-нибудь не сделаешь, как Нюниусу в свое время (тот тоже бесил, сначала только потому, что ходил в каком-то рванье и при этом нос задирал, а потом еще и тем, что увивался за Лили).
В этот раз Перкинс по палате не бегал: стоял над кроватью, махал палочкой, вызывая разноцветные вспышки, и диктовал самопишущему перу. Для разнообразия по-английски: температура, частота дыхания и сердечных сокращений, уровень магического фона. Джеймса поприветствовал сухо, но, как тот уже успел понять, у него просто манера общения такая.
«Что же с ним дальше-то будет?» — подумал, прежде чем начал рассказывать ему об идее Дамблдора. Чуть волновался — все-таки мыслил директор порой настолько странно, что многие считали его выжившим из ума чудаком. Но Перкинс не перебивал, не кривился недоверчиво, слушал внимательно.
— Интересная гипотеза, — сказал, когда Джеймс замолчал. — И очень в духе Дамблдора.
— Ну да, — развел руками Джеймс. — Он часто все на свете силой любви объясняет.
Перкинс посмотрел на него так, будто тот собрался высморкаться прямо в полу его чистенького и отутюженного халата. Или уже это сделал.
— «Все объясняют силой любви», — передразнил он, — пятнадцатилетние девочки, которые рисуют в тетрадях сердечки и пишут там же истории про невозможную страсть нимфы и скромного лесничего. А Дамблдор — один из величайших ученых современности. Да-да! Вы наверняка не читали его трудов, так ведь?
— А вы читали? — удивился Джеймс. А ведь и правда — вроде и знал про Дамблдора, что он когда-то преподавал и даже что-то писал в какие-то журналы, но никогда не интересовался. Для него тот всегда был или директором, или… да просто «Дамблдором» он был!
— Естественно. Работы по трансфигурации, зельварению, по чарам немного. Меня всегда поражала его широта мышления, способность бесстрашно касаться неизученных разделов магии!
Джеймс насторожился:
— Вы имеете в виду Темную?
И снова этот смотрит, как на недоумка, да что ж такое!
— Мистер Поттер, — преувеличенно вежливо начал Перкинс. С такими же интонациями Бродяга в школьные годы обращался к Снейпу. «Дорогой наш Нюниус!» Так что Джеймс внутренне напрягся и приготовился выслушать что-нибудь нелестное о своих знаниях или умственных способностях. И почти не ошибся: — Какой вид магии считается наиболее загадочным?
— Ну, так Темная же! Ее ведь в Хогвартсе не преподают.
— В Хогвартсе и «Амортенцию» не проходят, а ее каждая дура варить умеет. Тоже мне, посох Мерлина …! Я вообще не припомню никого, разве что пару-тройку хаффлпафцев, кто бы в определенном возрасте этим не интересовался и по Запретной секции не шарился. Вот скажите, что ни разу там не были!
Джеймс только руками развел. Бывал, что и говорить, и едва ли не чаще остальных студентов.
— Так какая?
— Высшая Светлая магия, — торжественно заявил Перкинс. — Ну, что смотрите? На мне узоров нет. Никогда о такой не слыхали?
Джеймс помотал головой.
— Неудивительно. В отличие от темной, магию любви, доброты и самоотречения невозможно изучить. Можно вызвать в себе эмоции, нужные для применения «непростительных», но нельзя по приказу или по желанию полюбить, простить, поверить. И пожертвовать собой тоже нельзя, если собственная жизнь куда дороже жизни ближнего своего. Понимаете?
— Не очень.
Перкинс вздохнул, всем видом демонстрируя: «Так я и думал». Отвернулся, взглянул на свои записи и вдруг замер:
— Вот это да!
— Что!
— Да ну вас, не мешайте! Так… Надо будет собрать больше данных, и тогда…
Сел рядом, пытаясь понять, чем ему поможет это открытие. Пока подтверждалось лишь одно: какой бы ни была та сила, которая спасла жизни Гарри и Лили, она одинакова. Немного разным было проявление: у Лили она лишь ослабила заклинание Того-кого-нельзя называть, у Гарри убрала его полностью. Таким образом, если вспомнить то, что сказал вчера Дамблдор…
Дверь скрипнула: снова появился Перкинс, гений-целитель непризнанный.
— Снова сегодня дежурите?
— Теперь это моя пациентка. Серьезный случай, не попадающий ни под один известный критерий. Неплохо для начала карьеры, согласитесь?
— Это если вы догадаетесь, что с ней.
— Догадываются на прорицаниях, а я изучаю, выявляю закономерности и прихожу к выводам.
«Достал, зануда в зеленом халате! Не может, чтобы не залезть на высокого гиппогрифа!»
Джеймс и сам не понял, почему его так раздражал Перкинс. Тем, что он сноб? Так и Бродяга сноб, хотя… порой манеры Бродяги неслабо бесили, но ему все прощалось, потому что друг. А этот… И пакость какую-нибудь не сделаешь, как Нюниусу в свое время (тот тоже бесил, сначала только потому, что ходил в каком-то рванье и при этом нос задирал, а потом еще и тем, что увивался за Лили).
В этот раз Перкинс по палате не бегал: стоял над кроватью, махал палочкой, вызывая разноцветные вспышки, и диктовал самопишущему перу. Для разнообразия по-английски: температура, частота дыхания и сердечных сокращений, уровень магического фона. Джеймса поприветствовал сухо, но, как тот уже успел понять, у него просто манера общения такая.
«Что же с ним дальше-то будет?» — подумал, прежде чем начал рассказывать ему об идее Дамблдора. Чуть волновался — все-таки мыслил директор порой настолько странно, что многие считали его выжившим из ума чудаком. Но Перкинс не перебивал, не кривился недоверчиво, слушал внимательно.
— Интересная гипотеза, — сказал, когда Джеймс замолчал. — И очень в духе Дамблдора.
— Ну да, — развел руками Джеймс. — Он часто все на свете силой любви объясняет.
Перкинс посмотрел на него так, будто тот собрался высморкаться прямо в полу его чистенького и отутюженного халата. Или уже это сделал.
— «Все объясняют силой любви», — передразнил он, — пятнадцатилетние девочки, которые рисуют в тетрадях сердечки и пишут там же истории про невозможную страсть нимфы и скромного лесничего. А Дамблдор — один из величайших ученых современности. Да-да! Вы наверняка не читали его трудов, так ведь?
— А вы читали? — удивился Джеймс. А ведь и правда — вроде и знал про Дамблдора, что он когда-то преподавал и даже что-то писал в какие-то журналы, но никогда не интересовался. Для него тот всегда был или директором, или… да просто «Дамблдором» он был!
— Естественно. Работы по трансфигурации, зельварению, по чарам немного. Меня всегда поражала его широта мышления, способность бесстрашно касаться неизученных разделов магии!
Джеймс насторожился:
— Вы имеете в виду Темную?
И снова этот смотрит, как на недоумка, да что ж такое!
— Мистер Поттер, — преувеличенно вежливо начал Перкинс. С такими же интонациями Бродяга в школьные годы обращался к Снейпу. «Дорогой наш Нюниус!» Так что Джеймс внутренне напрягся и приготовился выслушать что-нибудь нелестное о своих знаниях или умственных способностях. И почти не ошибся: — Какой вид магии считается наиболее загадочным?
— Ну, так Темная же! Ее ведь в Хогвартсе не преподают.
— В Хогвартсе и «Амортенцию» не проходят, а ее каждая дура варить умеет. Тоже мне, посох Мерлина …! Я вообще не припомню никого, разве что пару-тройку хаффлпафцев, кто бы в определенном возрасте этим не интересовался и по Запретной секции не шарился. Вот скажите, что ни разу там не были!
Джеймс только руками развел. Бывал, что и говорить, и едва ли не чаще остальных студентов.
— Так какая?
— Высшая Светлая магия, — торжественно заявил Перкинс. — Ну, что смотрите? На мне узоров нет. Никогда о такой не слыхали?
Джеймс помотал головой.
— Неудивительно. В отличие от темной, магию любви, доброты и самоотречения невозможно изучить. Можно вызвать в себе эмоции, нужные для применения «непростительных», но нельзя по приказу или по желанию полюбить, простить, поверить. И пожертвовать собой тоже нельзя, если собственная жизнь куда дороже жизни ближнего своего. Понимаете?
— Не очень.
Перкинс вздохнул, всем видом демонстрируя: «Так я и думал». Отвернулся, взглянул на свои записи и вдруг замер:
— Вот это да!
— Что!
— Да ну вас, не мешайте! Так… Надо будет собрать больше данных, и тогда…
Страница 9 из 68
