Фандом: Ориджиналы. Хосе кивает, отвлеченно улыбается, но Эмилия видит, что он не думает о ней. Он вспоминает больничную палату двенадцать лет назад, собравшихся вокруг него друзей, увлеченно поедающих именинный торт, и Лидию, убежденно кивающую в ответ на его робкий вопрос.
Добавить в моё избранное
4 мин, 1 сек 11460
Хосе спит. Сон его беспокоен: редко когда удается полностью расслабиться. Эмилия сидит рядом с ним, положив ладонь на его горячий сухой лоб. Другая ее рука покоится на потрепанной книжице, зачитанной ею в свое время до дыр; сейчас она не читает. Она рада, что отец смог пересилить свой страх перед сном. Она знает, чего он боится: воспоминаний, которые мучают его уже который день. То Лидия заглянет в его сон, то Марио, то мать с отцом. Он боится не выдержать, боится сорваться, потому что эти видения причиняют ему гораздо большую боль, чем маленький, но от этого не менее смертоносный враг.
Эмилия вздыхает и смотрит на закрытые веки отца. Изредка они вздрагивают: его сон чуток. Сморщенные, с густыми короткими ресницами, они кажутся ненастоящими на фоне его поредевших седых волос. Они отказались от химиотерапии, но это не привело к ожидаемому результату: волосы подло продолжили выпадать. Эмилия вздрагивает и от всей души желает, чтобы ей не пришлось видеть Хосе не таким, как сейчас. Конечно, сущность его от внешнего вида не изменится, но ей хочется помнить его именно таким: необыкновенно одухотворенным, с легкой грустью в глазах, похожих на глаза спаниеля. Он просто не может быть иным.
Дочь наклоняется к нему близко-близко, всматривается в его черты, стараясь запомнить каждую морщинку в уголках рта, каждое пятнышко на скулах. Раньше она почти не замечала деталей, а теперь не хочет терять его целиком. Ведь именно от чего-то неуловимого и зависит тот облик, который остается в памяти. Если не будет, например, вот этого еле заметного шрама, почти полностью скрытого волосами, не останется настоящего Хосе де Сольеро. Ведь если опустить все мелочи, люди станут двойниками друг друга. Будет утеряна индивидуализация, и все пойдет кувырком. Это даже представить страшно…
Эмилия медленно переводит взгляд на уши отца. Острые, маленькие, они всегда завораживали ее. Хосе знал это и пользовался этим: ей надо заняться обедом, а он придет в кухню, сядет за стол, откроет свои ноты и начнет читать их. Эмилии не слышно, а он улавливает звуки внутренним слухом. А его уши продолжают почти незаметно шевелиться, будто слышат что-то. Она помнит все их движения: на ре они расположены так, на ре-бемоль — так, на ре-диез — так. Даже сейчас, когда их хозяин спит, они продолжают подергиваться. Видимо, он поет с Лидией.
Эмилия спрашивает себя: зачем та ушла так рано? Почему не послушалась Луи и попробовала спеть концерт? Почему не смогла нарушить своего обещания? Иногда Лидия кажется Эмилии дурочкой: расстаться с жизнью из-за собственной глупости — нонсенс! Она не может понять певицу, не знает, что для той пение было всем. Спроси Эмилию: что она предпочтет — расставание с детьми или смерть? И она не задумываясь ответит: смерть. Но она не способна представить, что для Лидии пение было ее детищем, ее единственным ребенком, которого она боготворила. Кто знает, может, если бы ее дочь выжила тогда, в далеком семьдесят восьмом, она и не стала бы певицей…
Эмилия нежно поглаживает лоб отца, чувствуя под своей рукой удивленные морщинки. Хосе поднял брови, приоткрыл рот и теперь похож на своего последнего Каварадосси. Женщина слегка морщится от воспоминаний. И ведь никто не понял в первые пять минут, что произошло на сцене. Хороши ценители искусства! И она, Эмилия, тоже хороша… Столько раз видела, как отец репетирует, так неужели не смогла отличить игру от правды?
Хосе высвобождает свою руку из-под одеяла, и дочь поспешно выпрямляется. Она не хочет, чтобы он знал, насколько она беспокоится о нем. Ведь полоса ворчливости у него давным-давно прошла, с того самого посещения Патрисии, когда он оставался здесь один. Она не понимает, о чем они говорили тогда, но ей вполне достаточно того, что он перестал воспринимать все в штыки и выходить из себя по любому поводу. А она ведь даже толком не поблагодарила тетку… Это ведь ей она обязана возвращением прежнего Хосе. Впрочем, прежним он никогда уже не будет. Но частичка того тенора все равно еще осталась.
Веки отца дрожат, и Эмилия убирает ладонь со лба. Теперь это ему не нужно. Еще мгновение, и на нее устремляется взгляд пары испуганных карих глаз. Кажется, он все-таки увидел что-то такое во сне, что напугало его. Однако говорить он не торопится. Не без труда поймав руку дочери, он подносит ее кисть к сухим губам и целует, благодаря. Только почему-то на этот раз в этом поцелуе угадывается нечто большее, чем в предыдущих. Словно он не спал уже давно и чувствовал ее дыхание у себя на лице и осторожные прикосновения ее рук к своему лбу.
— Ведь повоюем, верно? — шепчет он своим надорванным голосом, и Эмилии хочется кричать от ощущения несправедливости. Как может он улыбаться так, когда у самого легкие, в прошлом такие сильные, не могут справиться с обыкновенным вдохом?
— Верно… — сдавленно произносит она, судорожно сжимая в руках его ледяные пальцы. Хосе отвлеченно улыбается, но Эмилия видит, что он не думает о ней.
Эмилия вздыхает и смотрит на закрытые веки отца. Изредка они вздрагивают: его сон чуток. Сморщенные, с густыми короткими ресницами, они кажутся ненастоящими на фоне его поредевших седых волос. Они отказались от химиотерапии, но это не привело к ожидаемому результату: волосы подло продолжили выпадать. Эмилия вздрагивает и от всей души желает, чтобы ей не пришлось видеть Хосе не таким, как сейчас. Конечно, сущность его от внешнего вида не изменится, но ей хочется помнить его именно таким: необыкновенно одухотворенным, с легкой грустью в глазах, похожих на глаза спаниеля. Он просто не может быть иным.
Дочь наклоняется к нему близко-близко, всматривается в его черты, стараясь запомнить каждую морщинку в уголках рта, каждое пятнышко на скулах. Раньше она почти не замечала деталей, а теперь не хочет терять его целиком. Ведь именно от чего-то неуловимого и зависит тот облик, который остается в памяти. Если не будет, например, вот этого еле заметного шрама, почти полностью скрытого волосами, не останется настоящего Хосе де Сольеро. Ведь если опустить все мелочи, люди станут двойниками друг друга. Будет утеряна индивидуализация, и все пойдет кувырком. Это даже представить страшно…
Эмилия медленно переводит взгляд на уши отца. Острые, маленькие, они всегда завораживали ее. Хосе знал это и пользовался этим: ей надо заняться обедом, а он придет в кухню, сядет за стол, откроет свои ноты и начнет читать их. Эмилии не слышно, а он улавливает звуки внутренним слухом. А его уши продолжают почти незаметно шевелиться, будто слышат что-то. Она помнит все их движения: на ре они расположены так, на ре-бемоль — так, на ре-диез — так. Даже сейчас, когда их хозяин спит, они продолжают подергиваться. Видимо, он поет с Лидией.
Эмилия спрашивает себя: зачем та ушла так рано? Почему не послушалась Луи и попробовала спеть концерт? Почему не смогла нарушить своего обещания? Иногда Лидия кажется Эмилии дурочкой: расстаться с жизнью из-за собственной глупости — нонсенс! Она не может понять певицу, не знает, что для той пение было всем. Спроси Эмилию: что она предпочтет — расставание с детьми или смерть? И она не задумываясь ответит: смерть. Но она не способна представить, что для Лидии пение было ее детищем, ее единственным ребенком, которого она боготворила. Кто знает, может, если бы ее дочь выжила тогда, в далеком семьдесят восьмом, она и не стала бы певицей…
Эмилия нежно поглаживает лоб отца, чувствуя под своей рукой удивленные морщинки. Хосе поднял брови, приоткрыл рот и теперь похож на своего последнего Каварадосси. Женщина слегка морщится от воспоминаний. И ведь никто не понял в первые пять минут, что произошло на сцене. Хороши ценители искусства! И она, Эмилия, тоже хороша… Столько раз видела, как отец репетирует, так неужели не смогла отличить игру от правды?
Хосе высвобождает свою руку из-под одеяла, и дочь поспешно выпрямляется. Она не хочет, чтобы он знал, насколько она беспокоится о нем. Ведь полоса ворчливости у него давным-давно прошла, с того самого посещения Патрисии, когда он оставался здесь один. Она не понимает, о чем они говорили тогда, но ей вполне достаточно того, что он перестал воспринимать все в штыки и выходить из себя по любому поводу. А она ведь даже толком не поблагодарила тетку… Это ведь ей она обязана возвращением прежнего Хосе. Впрочем, прежним он никогда уже не будет. Но частичка того тенора все равно еще осталась.
Веки отца дрожат, и Эмилия убирает ладонь со лба. Теперь это ему не нужно. Еще мгновение, и на нее устремляется взгляд пары испуганных карих глаз. Кажется, он все-таки увидел что-то такое во сне, что напугало его. Однако говорить он не торопится. Не без труда поймав руку дочери, он подносит ее кисть к сухим губам и целует, благодаря. Только почему-то на этот раз в этом поцелуе угадывается нечто большее, чем в предыдущих. Словно он не спал уже давно и чувствовал ее дыхание у себя на лице и осторожные прикосновения ее рук к своему лбу.
— Ведь повоюем, верно? — шепчет он своим надорванным голосом, и Эмилии хочется кричать от ощущения несправедливости. Как может он улыбаться так, когда у самого легкие, в прошлом такие сильные, не могут справиться с обыкновенным вдохом?
— Верно… — сдавленно произносит она, судорожно сжимая в руках его ледяные пальцы. Хосе отвлеченно улыбается, но Эмилия видит, что он не думает о ней.
Страница 1 из 2
