Фандом: Ориджиналы. Почему-то думают, что двенадцать лет — возраст, когда человек вполне может самостоятельно справиться с горем. Это не так. Это далеко не так…
Добавить в моё избранное
7 мин, 42 сек 731
Мы устраивали морское сражение представляли, как плывем куда-то на пароходе, или читали вслух.
— Ты, верно, хочешь мне что-то сказать? — спросил дедушка, садясь рядом и поглаживая меня по голове сухой, шершавой рукой. — Тебе что-то нужно?
— Нет, — ответил я. — Просто хочется побыть здесь, как раньше. Я знаю, что ты сейчас занят, но Марте и Хулио я мешаю, а мама хочет побыть одна… Впрочем, я пойму, если ты тоже этого хочешь. Если тебе надоело мое общество, я уйду.
— Нет, Хорхе, — он прижал меня к себе. — Останься. Бабушка очень любила тебя. Она бы не простила мне, если бы я отправил тебя из комнаты.
— Она и тебя любила, и маму, и брата с сестрой, — возразил я, хотя и понял, о чем он. Бабушка в самом деле часто выделяла меня. Конечно, это было непедагогично, но именно мне из нас троих она радовалась больше всего, именно мне позволяла делать в ее комнате что угодно, именно мне давала читать свои книги.
Дедушка молчал, и я не решался нарушить эту привычную, родную тишину. Обычно она приходила, когда бабушка, надев прямоугольные очки, склонялась над книгой, а дедушка доставал свои записки и что-то писал, поглядывая на нее. И тогда надо было ухитриться и не сбить эту атмосферу, потому что иначе меня отправляли спать.
Через три дня мама и дедушка ушли. Они никому не сказали, куда, но мы все прекрасно поняли. Нас, детей, оставили дома. Мы не могли пойти с ними, как бы нам ни хотелось. Я думал последний раз увидеть бабушку, попрощаться с ней, прошептать что-нибудь ободряющее на ухо, как делала всегда она… Но мне не позволили.
Делать было абсолютно нечего — нам не разрешили пойти в школу, — и я заснул в бабушкиной комнате, на кровати, на которой она сама спала еще несколько месяцев назад.
Мне приснилось, что бабушка вернулась, вошла в дом, абсолютно живая, обняла меня, крепко-крепко… Я не помню, о чем мы говорили. Только одно врезалось мне в память: она просила не говорить сразу дедушке, что она вернулась. «У Хосе слишком слабое сердце», — сказала она. И так тоскливо вдруг стало, когда она произнесла это имя — Хосе… Я прижался к ней, зажмурился, вдыхая ее запах, запах моего детства. А она запела.
Я хорошо знал эту арию. Бабушка много раз рассказывала мне о ней. Слова необыкновенно подходили Лидии де ла Фуэнте. Ведь и она, насколько я понял, тоже только пела, только любила… А больше ей, кажется, и не было нужно.
Ее великолепный высокий голос становился все громче и громче, пронзительнее и пронзительнее. Он совсем не был похож на то, что я слышал в последний раз. Не было старчески свистящих согласных, не было легкой хрипотцы. Она словно переродилась, вернулась на несколько десятков лет назад. Так не могло быть. Это было неправильно.
Настолько неправильно, что я проснулся.
По дому разливался ее голос. Я вышел из комнаты и посмотрел вниз. Конечно, Хулио не нашел ничего лучше, кроме как вытащить проигрыватель и запустить один из старых дисков, подаренных бабушкой нашей семье. Это был сборник из десяти наиболее известных арий, которые она когда-либо пела.
— Выключи, — попросил я, спускаясь. Хулио вопросительно посмотрел на меня, но не сдвинулся с места. — Пожалуйста, выключи. Я не могу слушать ее сейчас.
— Не выключу, — произнес наконец брат, и я на мгновение потерял дар речи. Я недоумевал: мы никогда не ссорились, уважая желания друг друга. Мы были не разлей вода, что же произошло теперь? Почему Хулио, а с ним и Марта, отдалился от меня?
— Очень прошу тебя: выключи, — повторил я, делая шаг к проигрывателю.
— Не выключу! — обыкновенно невозмутимый Хулио вскочил на ноги и сжал кулаки. Никогда еще я не видел его таким: глаза горели, губы сжались в упрямую линию, он весь подобрался.
Ария из «Тоски» сменилась«Джанни Скикки».
— Тогда я сам выключу, — сказал я, подходя к проигрывателю и нагибаясь.
— Не дам, — возразил Хулио, хватая меня за руку. Некоторое время мы стояли так. Хулио сжимал мне пальцы больше больше и больше, пока я не начал морщиться от боли. Несмотря на разницу всего в год, брат намного превосходил меня в силе.
— Отпусти, — попросил я тихо.
— Ты не выключишь ее, — сказал Хуан строго. — Не выключишь, потому что я этого не хочу. Ты знаешь, что мама не будет сердиться. И дедушка не будет. Им надо ее послушать, иначе они не придут в себя. И ты тоже.
— Подумай, какую боль ты ему причинишь этим! — воскликнул я. — Они прожили вместе тридцать лет! Еще слишком рано! Он не сможет справиться! Ты никогда не понимал его.
— Не понимал кого? — мы не заметили, как открылась входная дверь: они вернулись. — Что я должен услышать, мальчики? — Дедушка наклонил голову, словно только заметил включенный проигрыватель: — Лидия?
Голос его задрожал, глаза покраснели, а лицо приобрело несчастно-удивленное выражение. Я вырвался из рук Хулио, подбежал к дедушке и уткнулся в мокрое пальто.
— Ты, верно, хочешь мне что-то сказать? — спросил дедушка, садясь рядом и поглаживая меня по голове сухой, шершавой рукой. — Тебе что-то нужно?
— Нет, — ответил я. — Просто хочется побыть здесь, как раньше. Я знаю, что ты сейчас занят, но Марте и Хулио я мешаю, а мама хочет побыть одна… Впрочем, я пойму, если ты тоже этого хочешь. Если тебе надоело мое общество, я уйду.
— Нет, Хорхе, — он прижал меня к себе. — Останься. Бабушка очень любила тебя. Она бы не простила мне, если бы я отправил тебя из комнаты.
— Она и тебя любила, и маму, и брата с сестрой, — возразил я, хотя и понял, о чем он. Бабушка в самом деле часто выделяла меня. Конечно, это было непедагогично, но именно мне из нас троих она радовалась больше всего, именно мне позволяла делать в ее комнате что угодно, именно мне давала читать свои книги.
Дедушка молчал, и я не решался нарушить эту привычную, родную тишину. Обычно она приходила, когда бабушка, надев прямоугольные очки, склонялась над книгой, а дедушка доставал свои записки и что-то писал, поглядывая на нее. И тогда надо было ухитриться и не сбить эту атмосферу, потому что иначе меня отправляли спать.
Через три дня мама и дедушка ушли. Они никому не сказали, куда, но мы все прекрасно поняли. Нас, детей, оставили дома. Мы не могли пойти с ними, как бы нам ни хотелось. Я думал последний раз увидеть бабушку, попрощаться с ней, прошептать что-нибудь ободряющее на ухо, как делала всегда она… Но мне не позволили.
Делать было абсолютно нечего — нам не разрешили пойти в школу, — и я заснул в бабушкиной комнате, на кровати, на которой она сама спала еще несколько месяцев назад.
Мне приснилось, что бабушка вернулась, вошла в дом, абсолютно живая, обняла меня, крепко-крепко… Я не помню, о чем мы говорили. Только одно врезалось мне в память: она просила не говорить сразу дедушке, что она вернулась. «У Хосе слишком слабое сердце», — сказала она. И так тоскливо вдруг стало, когда она произнесла это имя — Хосе… Я прижался к ней, зажмурился, вдыхая ее запах, запах моего детства. А она запела.
Я хорошо знал эту арию. Бабушка много раз рассказывала мне о ней. Слова необыкновенно подходили Лидии де ла Фуэнте. Ведь и она, насколько я понял, тоже только пела, только любила… А больше ей, кажется, и не было нужно.
Ее великолепный высокий голос становился все громче и громче, пронзительнее и пронзительнее. Он совсем не был похож на то, что я слышал в последний раз. Не было старчески свистящих согласных, не было легкой хрипотцы. Она словно переродилась, вернулась на несколько десятков лет назад. Так не могло быть. Это было неправильно.
Настолько неправильно, что я проснулся.
По дому разливался ее голос. Я вышел из комнаты и посмотрел вниз. Конечно, Хулио не нашел ничего лучше, кроме как вытащить проигрыватель и запустить один из старых дисков, подаренных бабушкой нашей семье. Это был сборник из десяти наиболее известных арий, которые она когда-либо пела.
— Выключи, — попросил я, спускаясь. Хулио вопросительно посмотрел на меня, но не сдвинулся с места. — Пожалуйста, выключи. Я не могу слушать ее сейчас.
— Не выключу, — произнес наконец брат, и я на мгновение потерял дар речи. Я недоумевал: мы никогда не ссорились, уважая желания друг друга. Мы были не разлей вода, что же произошло теперь? Почему Хулио, а с ним и Марта, отдалился от меня?
— Очень прошу тебя: выключи, — повторил я, делая шаг к проигрывателю.
— Не выключу! — обыкновенно невозмутимый Хулио вскочил на ноги и сжал кулаки. Никогда еще я не видел его таким: глаза горели, губы сжались в упрямую линию, он весь подобрался.
Ария из «Тоски» сменилась«Джанни Скикки».
— Тогда я сам выключу, — сказал я, подходя к проигрывателю и нагибаясь.
— Не дам, — возразил Хулио, хватая меня за руку. Некоторое время мы стояли так. Хулио сжимал мне пальцы больше больше и больше, пока я не начал морщиться от боли. Несмотря на разницу всего в год, брат намного превосходил меня в силе.
— Отпусти, — попросил я тихо.
— Ты не выключишь ее, — сказал Хуан строго. — Не выключишь, потому что я этого не хочу. Ты знаешь, что мама не будет сердиться. И дедушка не будет. Им надо ее послушать, иначе они не придут в себя. И ты тоже.
— Подумай, какую боль ты ему причинишь этим! — воскликнул я. — Они прожили вместе тридцать лет! Еще слишком рано! Он не сможет справиться! Ты никогда не понимал его.
— Не понимал кого? — мы не заметили, как открылась входная дверь: они вернулись. — Что я должен услышать, мальчики? — Дедушка наклонил голову, словно только заметил включенный проигрыватель: — Лидия?
Голос его задрожал, глаза покраснели, а лицо приобрело несчастно-удивленное выражение. Я вырвался из рук Хулио, подбежал к дедушке и уткнулся в мокрое пальто.
Страница 2 из 3
