Дожди в Литтл-Уингинге (In Memoriam Castamere)

I. And who are you, the proud lord said, that I must bow so low

В доме на Гриммо по-прежнему темно, и отрубленные головы эльфов невидящими глазами смотрят сквозь время. Дом на Гриммо хранит секреты своих хозяев и не рад незваным гостям.

В доме на Гриммо уже десять лет живет человек, чьи тайны под стать мрачным стенам особняка, где ветхий молчаливый домовик ревностно охраняет никому не нужные вещи покойников, а половицы по ночам выскрипывают замысловатый пугающий мотив.

Вот уже десять лет дом на Гриммо принадлежит мне, и сегодня — редкий за последние месяцы предвыборной гонки случай — я надеюсь заснуть в нем не один.

Стрелки на старинных часах еле плелись, с трудом отлепляясь, чтобы сделать следующий шаг, пламя неспешно замирало, пожирая охапку дров, а обитатели картин на стене дремали, смежив нарисованные веки. За десять лет я почти привык к этому странному дому, вздыхающему по ночам. К странным шепоткам на лестнице. К жутковатому портрету предыдущей хозяйки, которая несколько лет молчала, но увидев новую отделку дома в красно-золотых тонах, со вздыбившимися золотыми львами на алом бархате, бросалась проклятьями до тех пор, пока я не нашел в старинной библиотеке, расположенной в подвале особняка, одно замысловатое заклинание. Сгорев пару раз и восстав из пепла, портрет сумасшедшей старухи стал исключительно вежлив и предупредителен. За десять лет я почти привык к этому миру, но все же не уставал удивляться причудам судьбы, одарившей меня сверх меры неведомо за какие заслуги. Но кто на моем месте отказался бы от подобного дара?

В этом мире мне двадцать три, я молод, богат, обласкан магической прессой и влиятелен — шутка ли, в самом деле — первый заместитель министра в столь юном возрасте, а скоро выборы, и кто знает, кто знает… Ведь бессменный Корнелиус не вечен.

Улыбаюсь своим мыслям, салютую отражению в зеркале коньячным бокалом — моя благодарность вам не знает границ, мистер Поттер. И как безмерно радует тот факт, что вы никогда не взыщете с меня ничего, ведь в том мире, откуда я родом, мне пришлось выплачивать вам контрибуции — ведь в нем мы всегда платили свои долги.

От размышлений отвлек настойчивый стук — серая взъерошенная сипуха с янтарными глазами гневно взирала сквозь стекло. Развернув послание, я позволил ухмылке на секунду появиться на лице и сразу же исчезнуть. «Будем в восемь», — гласила записка. «Будем, — подумал я. — Звучит многообещающе».

Впереди целых два часа томительного ожидания, которые вполне можно скрасить еще бокалом-другим коньяка, выпитым у камина в уютном кресле. Слишком долго шел я к своей цели, чтобы теперь, когда столь тщательно продуманный план был так близок к завершению, нервничать из-за мелочей. Сегодня можно расслабиться.

Часы пробили восемь.

«Близняшки опять опаздывают», — усмехнулся я и побарабанил пальцами по подлокотнику вольтеровского кресла, но тут же пламя полыхнуло зеленым, и, посыпая ковер пеплом, из камина выбрались сестры Патил. При полном параде (что у них означало «надеть мантию на голое тело») и, кажется, в чулках. Знали бы они, сколько мне на самом деле лет, и что вряд ли способны удивить меня… Ну хорошо, вечер обещал быть не совсем пресным.

— Привет, Гарри, — хором сказали они, как и тогда, на четвертом курсе. Пароль и отзыв. Падма и Парвати, святочный бал, тогда еще живой, но уже оскорбленный в лучших чувствах Рон Уизли — друг увел спутницу, подруга предпочла другого… Мерлин и Семеро, какими они были детьми, эти гриффиндорцы!

— Эльфийского, как обычно? — поинтересовался я, покидая гостеприимные объятья кресла с ушами и направляя палочку на резную деревянную панель, скрывавшую бар. Сосредоточившись на извлечении нужной бутылки, я, кажется, немного отвлекся.

И лишь краем глаза увидел меняющиеся на глазах черты моих бывших сокурсниц. Все дальнейшее поглотила благостная темнота, прерываемая бархатным шепотом.

— Легиллеменс.

Этот шепот втянул меня в ад.

Снова.

II. Only a cat of a different coat, that's all the truth I know

Я вспоминал.

Я вспоминал то, что хотел бы забыть и никогда больше не видеть — эти злобные близко посаженные глаза на изуродованном шрамами лице. Эти мерзкие белые волосы и кривые карличьи ноги. Бархатный шепот снова заставил меня пережить каждый миг боли, причиненный этим уродцем, по недомыслию Семерых называвшимся моим сыном. Он отнял у меня мою любовь, а потом отнял мою жизнь.

«Я должен был прислушаться к голосу разума и утопить это мерзкое отродье еще при рождении», — мелькнула последняя мысль. Последняя — перед тем, как отвратительная вонь накрыла с головой, а резкая внезапная боль пронзила живот и заставила скорчиться в предсмертной судороге. Я захрипел, протянул руку вперед и сполз на каменную плиту, проваливаясь в небытие.