Фандом: Чёрный Плащ. Они всегда будут вместе, они знают это с самого рождения.
Добавить в моё избранное
6 мин, 20 сек 13656
Жизнь, как известно, — штука необычная: порой странная, порой весёлая, порой абсолютно свихнувшаяся совершенно не в ту сторону и непонятно почему стремящаяся на полном ходу врезаться в стену и изувечить все планы.
Все эти показатели автоматически умножаются вдвое, если рядом с тобой всегда есть твоё живое зеркало, живущее собственной жизнью, крепко связанной с твоей судьбой, — двойняшка-брат.
И тем более втрое, если их у тебя два.
Ты помнишь клен у забора?
Ты помнишь лапту и прятки?
Все это минуло так скоро…
Так скоро и безвозвратно.
На что эти трое никогда не жаловались, так это на скуку. Начиная с детства, когда родная мать, с трудом различая их, толком не могла сообразить, всех ли покормила и всем ли дала на ночь лекарство, ибо у них была привычка в пахнущие жареным минуты разбегаться, и заканчивая сегодняшним днём, по рукам и ногам связанным тонкими струями городских запахов и лентами дорог, с кляпом нищеты во рту.
Городская жизнь была каждодневным испытанием. За всем этим братья порой по целым дням забывали перемолвиться хотя бы словом, и чужой человек посчитал бы их за немых. Но, впрочем, со временем эти маленькие авантюристы и это обратили в преимущество — мало чья психика выдержит напор троих совершенно одинаковых людей, с каменными лицами и без единого слова синхронно творящих бесчинства или тихие налёты.
В те редкие моменты, когда их языки развязывались, речь прорывалась наружу неистовой, сметающей всё на своём пути лавиной, ломающей все рамки с плотинами и сметающей на своём пути абсолютно всё. Они ругались, долго и шумно, друг на друга, попрекая и припоминая все мелочи, прощённые и забытые, они горланили уличные песни, стараясь перепеть друг друга. Они разговаривали. Долго, безостановочно, словно стремясь исчерпать свои накопившиеся слова, чтобы в следующий месяц повторить всё снова.
Они всегда действовали вместе, зачастую молча, одними жестами, разработав стратегию и разбежавшись в разные концы улиц. Мало кто подозревал, что человечек, абсолютно идентичный тому, который сейчас азартно режется в карты со случайными соперниками, морщась от сигаретного дыма, сейчас взламывает кассу на другом конце города, а второй, точно такой же, нетерпеливо поглядывает на карманные часы, поджидая появления братишки и норовя поскорее спрыгнуть со стены навстречу добыче. И даже если кто-то из них попадал под суд, а бывало это редко, всегда находились люди, с готовностью подтверждающие, что этот маленький скромный молчун не отходил от них ни на шаг, и свидетели с противоположной стороны были вынуждены сознаваться, что обознались.
Никто не знал толком, сколько их вообще. Они казались посторонним тараканами, одинаковыми и неуловимыми.
Их фишку почти никогда не просекали.
Имён они никому не говорили, документы давно были где-то оставлены, да никто и не спрашивал. Лишь сами братишки знали, кто из них есть кто: Джеймс, Сесил или Питер. И уж кто-кто, а они друг друга никогда не путали — больно разными по некоторым своим склонностям были. Ведь не будет же знать случайный пострадавший, упавший без чувств в тёмном переулке, что Сесил по праву считается негласным лидером по своей шустрости и ловкости, Джим в отличие от безалаберных братьев предпочитает классическую музыку, а угрюмый Питер настолько тих, что иногда даже забывает, каким образом люди говорят. А вот они, накрепко связанные, знали.
Они знали друг друга наизусть, каждым аккордом, клавишей, вдохом, буквой, как прочитанные вдоль и поперёк, затёртые до дыр любимые книги, в которых уже начинают вываливаться некоторые пожелтевшие страницы и дряхлый переплёт не в порядке — знали как наизнанку, привычно читая знаки на вытертых болью душах, так и физически, потому что никто не может быть осведомлён о тебе лучше, чем твоя живая, безмолвно глядящая в будущее осязаемая тень.
Знали, оттого и молчали. Меньше знают — крепче спят. Братья были лично заинтересованы в том, чтоб окружающие ничего не подозревали об их тонких и прозрачных, как нити осенних паутин, связях и относились к ним с равнодушным благодушием — это было к месту.
И всегда, бредя домой, они держались за руки.
И вновь ты болезненный мальчик,
А я — твой брат бестолковый.
И мы бредем наудачу,
Сбежав из муторной школы.
— Питер?
— Что тебе, Сисс? — Питер недовольно отрывает спокойные чёрные глаза от истрёпанной, пожелтевшей от прожитых в сотнях рук лет библиотечной книжонки.
— Завтра дождь, куртку надень, когда в город пойдёшь.
— Всегда ты меня пасёшь.
— А что мне ещё делать, когда ты не от мира сего, — смотреть, как ты кашляешь и сморкаешься?
— Вообще-то дождь ещё на сегодня обещали. — Чуткий Джим всегда знает, в какое мгновение необходимо погасить искорку начинающейся свары.
Все эти показатели автоматически умножаются вдвое, если рядом с тобой всегда есть твоё живое зеркало, живущее собственной жизнью, крепко связанной с твоей судьбой, — двойняшка-брат.
И тем более втрое, если их у тебя два.
Ты помнишь клен у забора?
Ты помнишь лапту и прятки?
Все это минуло так скоро…
Так скоро и безвозвратно.
На что эти трое никогда не жаловались, так это на скуку. Начиная с детства, когда родная мать, с трудом различая их, толком не могла сообразить, всех ли покормила и всем ли дала на ночь лекарство, ибо у них была привычка в пахнущие жареным минуты разбегаться, и заканчивая сегодняшним днём, по рукам и ногам связанным тонкими струями городских запахов и лентами дорог, с кляпом нищеты во рту.
Городская жизнь была каждодневным испытанием. За всем этим братья порой по целым дням забывали перемолвиться хотя бы словом, и чужой человек посчитал бы их за немых. Но, впрочем, со временем эти маленькие авантюристы и это обратили в преимущество — мало чья психика выдержит напор троих совершенно одинаковых людей, с каменными лицами и без единого слова синхронно творящих бесчинства или тихие налёты.
В те редкие моменты, когда их языки развязывались, речь прорывалась наружу неистовой, сметающей всё на своём пути лавиной, ломающей все рамки с плотинами и сметающей на своём пути абсолютно всё. Они ругались, долго и шумно, друг на друга, попрекая и припоминая все мелочи, прощённые и забытые, они горланили уличные песни, стараясь перепеть друг друга. Они разговаривали. Долго, безостановочно, словно стремясь исчерпать свои накопившиеся слова, чтобы в следующий месяц повторить всё снова.
Они всегда действовали вместе, зачастую молча, одними жестами, разработав стратегию и разбежавшись в разные концы улиц. Мало кто подозревал, что человечек, абсолютно идентичный тому, который сейчас азартно режется в карты со случайными соперниками, морщась от сигаретного дыма, сейчас взламывает кассу на другом конце города, а второй, точно такой же, нетерпеливо поглядывает на карманные часы, поджидая появления братишки и норовя поскорее спрыгнуть со стены навстречу добыче. И даже если кто-то из них попадал под суд, а бывало это редко, всегда находились люди, с готовностью подтверждающие, что этот маленький скромный молчун не отходил от них ни на шаг, и свидетели с противоположной стороны были вынуждены сознаваться, что обознались.
Никто не знал толком, сколько их вообще. Они казались посторонним тараканами, одинаковыми и неуловимыми.
Их фишку почти никогда не просекали.
Имён они никому не говорили, документы давно были где-то оставлены, да никто и не спрашивал. Лишь сами братишки знали, кто из них есть кто: Джеймс, Сесил или Питер. И уж кто-кто, а они друг друга никогда не путали — больно разными по некоторым своим склонностям были. Ведь не будет же знать случайный пострадавший, упавший без чувств в тёмном переулке, что Сесил по праву считается негласным лидером по своей шустрости и ловкости, Джим в отличие от безалаберных братьев предпочитает классическую музыку, а угрюмый Питер настолько тих, что иногда даже забывает, каким образом люди говорят. А вот они, накрепко связанные, знали.
Они знали друг друга наизусть, каждым аккордом, клавишей, вдохом, буквой, как прочитанные вдоль и поперёк, затёртые до дыр любимые книги, в которых уже начинают вываливаться некоторые пожелтевшие страницы и дряхлый переплёт не в порядке — знали как наизнанку, привычно читая знаки на вытертых болью душах, так и физически, потому что никто не может быть осведомлён о тебе лучше, чем твоя живая, безмолвно глядящая в будущее осязаемая тень.
Знали, оттого и молчали. Меньше знают — крепче спят. Братья были лично заинтересованы в том, чтоб окружающие ничего не подозревали об их тонких и прозрачных, как нити осенних паутин, связях и относились к ним с равнодушным благодушием — это было к месту.
И всегда, бредя домой, они держались за руки.
И вновь ты болезненный мальчик,
А я — твой брат бестолковый.
И мы бредем наудачу,
Сбежав из муторной школы.
— Питер?
— Что тебе, Сисс? — Питер недовольно отрывает спокойные чёрные глаза от истрёпанной, пожелтевшей от прожитых в сотнях рук лет библиотечной книжонки.
— Завтра дождь, куртку надень, когда в город пойдёшь.
— Всегда ты меня пасёшь.
— А что мне ещё делать, когда ты не от мира сего, — смотреть, как ты кашляешь и сморкаешься?
— Вообще-то дождь ещё на сегодня обещали. — Чуткий Джим всегда знает, в какое мгновение необходимо погасить искорку начинающейся свары.
Страница 1 из 2
