Фандом: Чёрный Плащ. Они всегда будут вместе, они знают это с самого рождения.
Добавить в моё избранное
6 мин, 20 сек 13657
Он сидит на гнилом подоконнике и лепится смуглой щекой к стеклу, таращась на блестящую отдельными мелкими алмазами небесных слёз улицу. — Вот уже капает.
Снаружи открываются зонты, щелкают спицы, шуршат велосипедные колёса, люди торопятся кто куда, плачет какой-то потерявшийся мальчишка, и никому нет никакого дела до тройняшек, устроившихся на чердачке старого почтамта. Здесь немного пыльно, в углах громоздятся стопки объеденной мышами бумаги, но тепло и сухо.
— Что теперь читаешь?
— «Девяносто третий год».
— Ну и как?
— В самый раз к дождю. Текучая такая.
— Значит, муть, — хмыкает со своего подоконника Джим.
— Я сам ещё не понял.
— Расскажи потом, как оно там всё было, — вздыхает Сисс, взбирается на подоконник к братишке, подбирая короткие ноги, и, прижимая к холодной влажной поверхности грязные ладошки, вглядывается в апельсиново оранжевеющую стену небоскрёба в центре города.
Скоро начнёт темнеть.
Больше они не произносят ни слова, в воздухе висит спокойная усталость, постепенно испаряющаяся и превращающаяся в сонное оцепенение.
Сесил, заботливый и деловитый Сисс, встаёт с холодного подоконника три раза.
В первый раз он спрыгивает для того, чтобы, подкрутив фитилёк, пристроить на груду изъеденных фолиантов масляную лампу, отбрасывающую мягкий медовый свет на пожелтевшие странички романа, тихо шуршащего жёлтыми страничками под шершавыми обветренными пальцами Питера, чьи глаза торопливо перебегают со строчки на строчку, а сопение периодически то учащается, то замирает в такт завладевшим эмоциям. Убедившись, что масла ещё достаточно, он залезает обратно, но уже не смотрит на замирающую, блестящую от фонарей и автомобильных фар улицу, а просто сидит, обхватив колени и прислонившись спиной к деревянной раме, и разглядывает паучка, прицепившегося к стеклу, иногда переводя взгляд на Джима: не спит ли? Но в глазах Джима по-прежнему отражается мокрая, одиноко светящаяся улица, закрывая таящуюся в глубине расширившихся от мглы зрачков смесь голода, рассеянности, сонливости и спокойствия, то переплетающихся в разнообразных размышлениях, то расходящимися в неведомые дали. Джим выжидает момента, когда по крыше простучит холодными пятками его собственный маленький сон, чтобы, вовремя высунув руку, ловко схватить его своими исцарапанными пальцами и быстро засунуть под линялую синюю рубашку — вдруг убежит…
Во второй раз Сисс встаёт, чтобы снять жалко тлеющую одиноким огоньком лампу и, осторожно забрав у придремавшего Питера книгу, заложить недочитанную страницу первым попавшимся клочком бумаги. Питер вздрагивает и щурится, ища в бесплотной темноте силуэт брата — Сисс прикладывает палец к губам и показывает жестом, что пора спать.
Питер вскоре дремлет, накрывшись старым клетчатым одеялом, на разобранном диване, и Джим долго ещё вертится рядом, комкая и гладя в руке пойманный сон. Ему кажется, что он видит его глазёнки-угольки, прожигающие насквозь. А Сисс сидит на подоконнике, кутаясь в старую шерифскую куртку, как неуклюжий страж, поворачивая голову на всякий подозрительный шорох и прислушиваясь к дыханию засыпающего мегаполиса.
Лишь когда оно сливается в мерный и протяжный гул, дребезжа по струнам натянутых проводов, Сисс сползает с подоконника в третий раз — уже затем, чтобы присоединиться к братьям. Он лежит и слушает, гадает, мечтает, пока всё перед его глазами не сольётся в одну долгую и звенящую темноту, которая пахнет рожью.
Джим знает, что Сиссу не снятся сны.
Поэтому он отщипывает от своего сна кусочек. Совсем чуть-чуть.
А потом — ещё один. Для Питера.
Когда небеса рассветит,
Когда затянутся раны,
Мы вспомним, что мы больше не дети,
И это будет так странно.
Они всегда будут вместе, они знают это с самого рождения.
В горе и в радости, на свободе и в четырёх стенах, в бездонном небе и на холодной земле.
Даже теперь, когда они встретили свою тридцать первую весну.
Даже теперь, когда они уже давно не мальчишки.
Снаружи открываются зонты, щелкают спицы, шуршат велосипедные колёса, люди торопятся кто куда, плачет какой-то потерявшийся мальчишка, и никому нет никакого дела до тройняшек, устроившихся на чердачке старого почтамта. Здесь немного пыльно, в углах громоздятся стопки объеденной мышами бумаги, но тепло и сухо.
— Что теперь читаешь?
— «Девяносто третий год».
— Ну и как?
— В самый раз к дождю. Текучая такая.
— Значит, муть, — хмыкает со своего подоконника Джим.
— Я сам ещё не понял.
— Расскажи потом, как оно там всё было, — вздыхает Сисс, взбирается на подоконник к братишке, подбирая короткие ноги, и, прижимая к холодной влажной поверхности грязные ладошки, вглядывается в апельсиново оранжевеющую стену небоскрёба в центре города.
Скоро начнёт темнеть.
Больше они не произносят ни слова, в воздухе висит спокойная усталость, постепенно испаряющаяся и превращающаяся в сонное оцепенение.
Сесил, заботливый и деловитый Сисс, встаёт с холодного подоконника три раза.
В первый раз он спрыгивает для того, чтобы, подкрутив фитилёк, пристроить на груду изъеденных фолиантов масляную лампу, отбрасывающую мягкий медовый свет на пожелтевшие странички романа, тихо шуршащего жёлтыми страничками под шершавыми обветренными пальцами Питера, чьи глаза торопливо перебегают со строчки на строчку, а сопение периодически то учащается, то замирает в такт завладевшим эмоциям. Убедившись, что масла ещё достаточно, он залезает обратно, но уже не смотрит на замирающую, блестящую от фонарей и автомобильных фар улицу, а просто сидит, обхватив колени и прислонившись спиной к деревянной раме, и разглядывает паучка, прицепившегося к стеклу, иногда переводя взгляд на Джима: не спит ли? Но в глазах Джима по-прежнему отражается мокрая, одиноко светящаяся улица, закрывая таящуюся в глубине расширившихся от мглы зрачков смесь голода, рассеянности, сонливости и спокойствия, то переплетающихся в разнообразных размышлениях, то расходящимися в неведомые дали. Джим выжидает момента, когда по крыше простучит холодными пятками его собственный маленький сон, чтобы, вовремя высунув руку, ловко схватить его своими исцарапанными пальцами и быстро засунуть под линялую синюю рубашку — вдруг убежит…
Во второй раз Сисс встаёт, чтобы снять жалко тлеющую одиноким огоньком лампу и, осторожно забрав у придремавшего Питера книгу, заложить недочитанную страницу первым попавшимся клочком бумаги. Питер вздрагивает и щурится, ища в бесплотной темноте силуэт брата — Сисс прикладывает палец к губам и показывает жестом, что пора спать.
Питер вскоре дремлет, накрывшись старым клетчатым одеялом, на разобранном диване, и Джим долго ещё вертится рядом, комкая и гладя в руке пойманный сон. Ему кажется, что он видит его глазёнки-угольки, прожигающие насквозь. А Сисс сидит на подоконнике, кутаясь в старую шерифскую куртку, как неуклюжий страж, поворачивая голову на всякий подозрительный шорох и прислушиваясь к дыханию засыпающего мегаполиса.
Лишь когда оно сливается в мерный и протяжный гул, дребезжа по струнам натянутых проводов, Сисс сползает с подоконника в третий раз — уже затем, чтобы присоединиться к братьям. Он лежит и слушает, гадает, мечтает, пока всё перед его глазами не сольётся в одну долгую и звенящую темноту, которая пахнет рожью.
Джим знает, что Сиссу не снятся сны.
Поэтому он отщипывает от своего сна кусочек. Совсем чуть-чуть.
А потом — ещё один. Для Питера.
Когда небеса рассветит,
Когда затянутся раны,
Мы вспомним, что мы больше не дети,
И это будет так странно.
Они всегда будут вместе, они знают это с самого рождения.
В горе и в радости, на свободе и в четырёх стенах, в бездонном небе и на холодной земле.
Даже теперь, когда они встретили свою тридцать первую весну.
Даже теперь, когда они уже давно не мальчишки.
Страница 2 из 2
