Фандом: Гарри Поттер. Ты холодный стеклянный постамент, покрывшийся инеем. Ледяное изваяние прошлого, смесь презрения и неоправданных надежд. А Скорпиус — живой и дышащий, чувствующий и светящийся от внутренней силы ребёнок. Он заключённый в золотую клетку феникс, сжигающий сам себя в надежде возродиться из пепла где-то не здесь.
Добавить в моё избранное
21 мин, 33 сек 16100
Мы взрослые.
О боги, мы на самом деле взрослые!
Я и ты, Малфой, окончательно и бесповоротно больше-не-школьники.
Я стою в кабинете Макгонагалл, и меня накрывает это осознание, практически сбивая с ног, заставляя судорожно ухватиться за спинку кресла.
— С вами всё в порядке, Гермиона? — директриса обеспокоенно подаётся вперёд и предлагает мне присесть.
Ты прожигаешь меня ненавидящим взглядом, удерживая привычную презрительную усмешку на лице. Я понимаю тебя, Малфой. Ей богу, понимаю.
— Спасибо, Минерва, — мы позволяем себе вольность звать друг друга по имени. — Всё хорошо.
— Мистер Малфой, присаживайтесь.
— Я постою. — Ты напряжён и собран, но понятия не имеешь, зачем вызвали именно тебя. Твой сын — очень воспитанный парень, в отличие от моей Ариадны.
Она всегда будет моей Ариадной, слышишь? Всегда.
Мне хочется сказать тебе что-то едкое, что-то острое и колкое, чтобы защипало язык, а в горле собралась вся горечь, испытываемая мной последние шестнадцать лет. Хочется открыть тебе глаза, ткнуть носом и швырнуть в угол, как нашкодившего котёнка. Хочется накричать, обвинить в незнании, проклясть за трусость, за бегство на материк, за твою мелкую душонку, боящуюся осуждения, за моё одиночество, за бесконечные вопросы дочери об отце, обо мне, о прошлом…
Но ты был со мной предельно честен, когда всё это начиналось, поэтому винить мне некого.
Только себя.
«Если я не уеду, Грейнджер, то застряну на какой-нибудь третьесортной должности помощника заместителя второго заведующего пятым отделом в архиве».
Вторить тебе: «Да, конечно, Драко, так будет лучше».
Убеждать: «Нет, Драко, ты абсолютно прав».
Напоминать себе: «Естественно, это должно было закончиться».
И, заперев за тобой дверь навсегда, сползти по стенке, держа руку на ещё не округлившемся животе.
— А, это вы, мисс Грейнджер, проходите.
Ты и бровью не ведёшь, что вполне ожидаемо. Вот ещё — оборачиваться и приветствовать бастарда. Дочь зазнайки Грейнджер, которую она принесла в подоле от какого-то маггла.
Мерлин, Драко, я бы не хотела, чтобы ты думал иначе!
На самом деле, мне бы хотелось, чтобы все думали так же.
— Добрый день, — Ариадна подходит к директорскому столу такой уверенной походкой, что я начинаю сомневаться, не зря ли нас вызвали. Виновные так себя не ведут, по крайней мере, в её возрасте мне было бы страшно от самого факта вызова «на ковёр». — Мама.
Дочь сухо кивает мне, даже не взглянув в твою сторону.
Эта чопорность при посторонних в ней от тебя, Малфой, я уверена.
Эта напыщенность и претенциозность, сквозящая в каждом движении моей малышки (Мерлин, ей уже шестнадцать!), точно передалась с твоими генами чистокровных снобов бог-знает-в-каком-поколении.
— У Скорпиуса зельеварение только закончилось, он скоро придёт. — Она подходит ближе к моему стулу и становится рядом, бок о бок. Я краем глаза замечаю, как ты удивлённо вскидываешь бровь, когда Ариадна упоминает твоего сына по имени, ничуть не смутившись. Мне не нравится тень брезгливости в твоём взгляде.
— Что ж, тогда подождём, — Макгонагалл встаёт из-за стола и отходит к буфету. — Чаю?
Три отрицательных кивка, она поджимает губы.
Интересно, о чём она думает? Знает ли? Догадывается? Сомневается уж точно, если я достаточно хорошо её знаю.
Даже Гарри и тот порой слишком пристально всматривается в цвет ариадниных глаз. Как-то он рискнул спросить, знает ли отец о существовании Ариадны, на что получил самую лучшую гневную тираду из моего арсенала, и больше никогда не задавал подобных вопросов. Только Джинни пару раз пыталась применить Фините Инкантатем к тяжёлым каштановым кудрям моей дочери, но, убедившись в их реальности, оставила тщетные попытки.
Единственным, кто никогда не лез не в своё дело, был Рон.
Когда я объявила друзьям о своей беременности, он молчал, только посмотрел так пристально и тоскливо, что внутри всё перевернулось. В тот момент мне показалось, что он обо всём знает: о тебе, о нашем случайном романе, о ребёнке… Я уже тогда решила, что назову дочку Ариадной, и ни разу не пожалела об этом.
Небо в ночь её рождения было самым звёздным, что мне приходилось видеть, а центральная звезда Северной Короны светила так ярко, что мне подумалось: «Если есть такая красота на небе, неужели нельзя быть такой красоте на земле?» Стоило мне произнести её имя вслух, как я ощутила первый сильный спазм. Словно Ариадна только и ждала этого момента.
Тихий нерешительный стук в дверь кабинета вырывает меня из воспоминаний. Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с твоим сыном — худым, бледным и до смерти напуганным первокурсником. Его галстук лежит на плече, мантия перекручена, а волосы всклокочены, словно он не расчёсывался пару дней.
О боги, мы на самом деле взрослые!
Я и ты, Малфой, окончательно и бесповоротно больше-не-школьники.
Я стою в кабинете Макгонагалл, и меня накрывает это осознание, практически сбивая с ног, заставляя судорожно ухватиться за спинку кресла.
— С вами всё в порядке, Гермиона? — директриса обеспокоенно подаётся вперёд и предлагает мне присесть.
Ты прожигаешь меня ненавидящим взглядом, удерживая привычную презрительную усмешку на лице. Я понимаю тебя, Малфой. Ей богу, понимаю.
— Спасибо, Минерва, — мы позволяем себе вольность звать друг друга по имени. — Всё хорошо.
— Мистер Малфой, присаживайтесь.
— Я постою. — Ты напряжён и собран, но понятия не имеешь, зачем вызвали именно тебя. Твой сын — очень воспитанный парень, в отличие от моей Ариадны.
Она всегда будет моей Ариадной, слышишь? Всегда.
Мне хочется сказать тебе что-то едкое, что-то острое и колкое, чтобы защипало язык, а в горле собралась вся горечь, испытываемая мной последние шестнадцать лет. Хочется открыть тебе глаза, ткнуть носом и швырнуть в угол, как нашкодившего котёнка. Хочется накричать, обвинить в незнании, проклясть за трусость, за бегство на материк, за твою мелкую душонку, боящуюся осуждения, за моё одиночество, за бесконечные вопросы дочери об отце, обо мне, о прошлом…
Но ты был со мной предельно честен, когда всё это начиналось, поэтому винить мне некого.
Только себя.
«Если я не уеду, Грейнджер, то застряну на какой-нибудь третьесортной должности помощника заместителя второго заведующего пятым отделом в архиве».
Вторить тебе: «Да, конечно, Драко, так будет лучше».
Убеждать: «Нет, Драко, ты абсолютно прав».
Напоминать себе: «Естественно, это должно было закончиться».
И, заперев за тобой дверь навсегда, сползти по стенке, держа руку на ещё не округлившемся животе.
— А, это вы, мисс Грейнджер, проходите.
Ты и бровью не ведёшь, что вполне ожидаемо. Вот ещё — оборачиваться и приветствовать бастарда. Дочь зазнайки Грейнджер, которую она принесла в подоле от какого-то маггла.
Мерлин, Драко, я бы не хотела, чтобы ты думал иначе!
На самом деле, мне бы хотелось, чтобы все думали так же.
— Добрый день, — Ариадна подходит к директорскому столу такой уверенной походкой, что я начинаю сомневаться, не зря ли нас вызвали. Виновные так себя не ведут, по крайней мере, в её возрасте мне было бы страшно от самого факта вызова «на ковёр». — Мама.
Дочь сухо кивает мне, даже не взглянув в твою сторону.
Эта чопорность при посторонних в ней от тебя, Малфой, я уверена.
Эта напыщенность и претенциозность, сквозящая в каждом движении моей малышки (Мерлин, ей уже шестнадцать!), точно передалась с твоими генами чистокровных снобов бог-знает-в-каком-поколении.
— У Скорпиуса зельеварение только закончилось, он скоро придёт. — Она подходит ближе к моему стулу и становится рядом, бок о бок. Я краем глаза замечаю, как ты удивлённо вскидываешь бровь, когда Ариадна упоминает твоего сына по имени, ничуть не смутившись. Мне не нравится тень брезгливости в твоём взгляде.
— Что ж, тогда подождём, — Макгонагалл встаёт из-за стола и отходит к буфету. — Чаю?
Три отрицательных кивка, она поджимает губы.
Интересно, о чём она думает? Знает ли? Догадывается? Сомневается уж точно, если я достаточно хорошо её знаю.
Даже Гарри и тот порой слишком пристально всматривается в цвет ариадниных глаз. Как-то он рискнул спросить, знает ли отец о существовании Ариадны, на что получил самую лучшую гневную тираду из моего арсенала, и больше никогда не задавал подобных вопросов. Только Джинни пару раз пыталась применить Фините Инкантатем к тяжёлым каштановым кудрям моей дочери, но, убедившись в их реальности, оставила тщетные попытки.
Единственным, кто никогда не лез не в своё дело, был Рон.
Когда я объявила друзьям о своей беременности, он молчал, только посмотрел так пристально и тоскливо, что внутри всё перевернулось. В тот момент мне показалось, что он обо всём знает: о тебе, о нашем случайном романе, о ребёнке… Я уже тогда решила, что назову дочку Ариадной, и ни разу не пожалела об этом.
Небо в ночь её рождения было самым звёздным, что мне приходилось видеть, а центральная звезда Северной Короны светила так ярко, что мне подумалось: «Если есть такая красота на небе, неужели нельзя быть такой красоте на земле?» Стоило мне произнести её имя вслух, как я ощутила первый сильный спазм. Словно Ариадна только и ждала этого момента.
Тихий нерешительный стук в дверь кабинета вырывает меня из воспоминаний. Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с твоим сыном — худым, бледным и до смерти напуганным первокурсником. Его галстук лежит на плече, мантия перекручена, а волосы всклокочены, словно он не расчёсывался пару дней.
Страница 1 из 7
